К этому, пожалуй, следует добавить и сложности взаимодействий, психологические проблемы в изолированном коллективе, когда от действий каждого зависит успех всей работы, а порой и выживание в дикой природе.
Горький опыт, приобретенный (зоологами, геологами, географами и другими) в длительных автономках, проходящих в сложных условиях, дает нам огромный багаж знаний, позволяющий более полно подготовиться к длительным охотничьим поездкам, когда от каждого участника зависит их результат, а иногда и жизнь.
Для большинства зоологов, ведущих полевые исследования в разных уголках нашей родины, весна – горячее время. Сборы в очередную экспедицию бывают весьма хлопотны и чреваты неприятными сюрпризами.
Прежде чем отправляться в леса, тундры, степи, горы и моря, необходимо решить вопросы с финансированием, выстроить логистику путешествия, проверить и докупить полевое снаряжение и научное оборудование, получить необходимые разрешения и документы, наладить или возобновить контакты в местах планируемых работ. И в то же время это прекрасный период надежд и предвкушений открытий не только для новичков, но для опытных исследователей. И я, орнитолог, открывающий в нынешнем году свой сорок третий полевой сезон, не исключение. И снова я еду на любимый Дальний Восток.
Конечно, «поля» бывают разные — от обустраиваемого годами быта научных стационаров с постоянной крышей над головой, более-менее устоявшимся коллективом и определенным спектром задач, до маршрутных экспедиций-автономок, когда ты, отправляясь в неведомое, понятия не имеешь, где и в каких условиях заночуешь, а все, что нужно для самого простого бивака, упаковано за плечами — твоими и твоих товарищей. А уж как сложится завтрашний и послезавтрашний дни, ты вообще стараешься не загадывать.
В конце XX века на моих глазах произошла настоящая революция в туристическом снаряжении и средствах связи, сильно облегчившая труд полевиков самых разных специальностей, открывшая новые возможности для походников, охотников и вообще всех, кто подолгу бывает в дикой природе.
Еще в начале трудных 1990-х мы выбирались в поля с брезентовыми высокобортными палатками без тентов, с брезентовыми же рюкзаками-пузырями и тяжеленными резиновыми надувными матрасами вместо легких пенок-карематов. У нас не было непромокаемых гермомешков для вещей, полартековских флисок и термобелья, дышащих мембранных курток и плащей, удобных трекинговых ботинок. Спасаясь от гнуса, мы мазались «Дэтой» из пузырьков и тюбиков, ведь репеллентов-спреев и тем более духовитых спиралек-курительниц еще не придумали.
В палаточном лагере традиционно готовили на костре, а в охотничьей избушке — на печке-буржуйке: газовые баллоны и плитки тогда только появились и были в дефиците, а примусы и керогазы у нас как-то не приживались. Мы ориентировались на местности при помощи компаса и простейших примет, никаких спутниковых навигаторов, засекающих координаты точек и вычерчивающих треки маршрутов на встроенных картах, не было и в помине. Не было и мобильной связи, в редких случаях были рации, действующие на короткие расстояния и требующие подзарядки. Заходя в поселки, мы отбивали телеграммы родным на почте, а если повезет, заказывали звонки в переговорных пунктах.
Фотографировали мы по нынешним меркам скупо: экономили пленку. Про цифровую видеосъемку и речи не шло. Зато механическим фотоаппаратам не нужны были батарейки и аккумуляторы.
Многие современные туристы, не заставшие те времена, даже представить себе не могут неудобства, от которых мы нынче избавлены в полевых условиях. Например, вечно сырую от дождей и туманов дальневосточного муссона брезентовую высокобортку со входом, застегивающимся не на молнию, а на деревянные колышки-шпеньки. Чтобы внутрь не проникал комар и мокрец, приходилось пристраивать изнутри входа марлевую занавеску. К счастью, настоящий бич этих мест — мошка́-белоножка — «гуманно» не кусает в темноте и в закрытых помещениях, иначе в палатке царил бы сущий ад. Прорвавшаяся через мельчайшие дырочки мошка́ ковром ползала по освещенным скатам, пол хрустел от сотен крохотных тел, насекомые пригоршнями набивались в углы и карманы по бортам.
Даже когда у нас в середине 1990-х появилась первая большая современная палатка с куполом, образованным перекрещивающимися гибкими дугами, синтетическим тентом с двумя тамбурами, с прочным непромокаемым полом, двумя застегивающимися на молнии полукруглыми входами, случались казусы. В сумерках и ночью, если не было сильного дождя, бесчинствовал мокрец, все ходили заплывшие, неистово чесались. Репелленты при такой влажности помогали не особо — быстро стекали. Вход в палатку был снабжен отдельно застегивающейся на молнию сеткой, ею же была забрана и треугольная отдушина над ним.
Однако хорошо защищавшая от комаров и мошки сетка оказалась слишком крупной для мельчайших кровопийц. Пролезал мокрец и сквозь дополнительную марлю. После пары мучительных ночей мы стали наглухо закрывать вход основной синтетической мембраной, а сетчатую отдушину пришлось зашить ситцевым лоскутом, оторванным от подола моей клетчатой ковбойки.
Мокрецы в палатку уже не проникали, воздух тоже. Внутри становилось ужасно влажно и душно. Обливаясь потом, мы старались заснуть в отсыревших спальниках. Выйти ночью из палатки до ветру перестало быть индивидуальным мероприятием — ведь каждое расстегивание входа было чревато запуском внутрь целого облака мокреца. Поэтому мы, терпя, дожидались друг друга и по уговору выскакивали все четверо, сводя процессы расстегивания и застегивания входа к минимуму. Сделав свои дела, мы так же, по команде, ныряли обратно в палатку и минут пять хлопали себя по лицу и рукам. Наконец, убив мокрецов, проникших в палатку вместе с нами, мы забывались тревожным сном до новых позывов организма (а учитывая влажность и неизбежный вечерний чай, они случались чаще, чем хотелось бы). Вот уж о чем не напишут авторы приключенческих книг, думал я, ворочаясь после каждой отбитой атаки.
Кстати, та трехмесячная экспедиция-автономка в почти не исследованных зоологами районах Сихотэ-Алиня запомнилась мне как самая сложная и опасная за все мои полевые сезоны.
В первых числах мая вертолет-спецрейс из Хабаровска высадил нас на Зевинском плато. Нас — это трех орнитологов и охотника-промысловика, выполнявшего функции не столько проводника, сколько добытчика, а также «квартирмейстера», отвечающего за быт. За ним мы залетели в крохотный поселок Охотничий в верховьях реки Бикин. В нашем багаже были две надувные трехместные лодки, мешки с мукой, макаронами и крупами, по паре ящиков тушенки и сгущенки. В толстые брезентовые баулы были сложены тенты, куски полиэтилена, веревки, стропы, сети-паутинки для ловли птиц, патроны, рыболовные снасти, аптечка, запасная одежда и обувь, инструменты, костровое и прочее оборудование, коробки с сухим молоком и порошковой картошкой, солью и содой, чаем и приправами, растительным маслом, бульонными кубиками, таблетками сахарозаменителя. В автономках борьба идет за каждый грамм и кубический сантиметр, поэтому провианта мы взяли в обрез (на себе же все таскать), но с наибольшей энергетической ценностью. Большие надежды возлагались на подножный корм: на рыбу и дичь, крапиву и черемшу, на молодых «улиток» папоротников и ранние грибы-ягоды.
Взяли два ружья: для научного коллектирования, охоты и страховки на случай встречи с медведем или тигром. Бинокли у нас были надежные, но недорогие. Взяли также три современные дуговые палатки, скрадок для съемок, новые рюкзаки типа «труба», без карманов, но с большим верхним клапаном, широкими лямками и поясной обвязкой, упругими железными полозьями вдоль спины и прочным кордовым покрытием. Много места занимала аппаратура (одной из целей экспедиции были съемки фильма): видеокамера, коробка кассет, аккумуляторные батареи, маленький бензиновый генератор и захваченные из поселка канистры с бензином. Наконец, мы обзавелись спутниковым навигатором GPS, которым только учились пользоваться. В общем, для середины 1990-х экспедиция была экипирована отлично.
Месяц мы прожили в пустующей старой избушке и в палатках на девственном горном плато, разыскивая гнезда черных журавлей на оттаивающих болотах-марях, снимая тока каменных глухарей и дикуш в еще заснеженных хвойных лесах, наблюдая за ходом весны и прилетом птиц. Почти на неделю вернулась зима с морозами и снегопадами, но мы выдержали это испытание. Ученые вели маршрутные учеты, ловили пернатых в паутинные сети, фиксировали наблюдения в дневниках, занимались таксидермией. Охотник Николай был занят на хозяйстве: строил лабазы для продуктов и коптильни, заготавливал дрова, коптил и вялил пойманных на спиннинг ленков, тайменей и хариусов, охотился на рябчиков и уток. Группа сменила несколько точек, сплавляясь вниз по Зеве, совершила три рекогносцировочных выхода на сопки, окружающие плато, и все без палаток, с «целлофановыми ночевками», когда коврики-пенки и спальники укладывались на нарубленный лапник, а сверху от дождя натягивался полиэтилен на кольях.
В июне пришла пора двигаться дальше. Оставив лодки, большую часть снаряжения и провианта в лабазе на Зеве, наша четверка с одной палаткой, минимумом продуктов и аппаратуры, с риском и приключениями спустилась с плато по долинам рек восточного склона Сихотэ-Алиня до Японского моря. Места очень интересные и тоже не изведанные естествоиспытателями (в конце 1907 года отряд Арсеньева и Дерсу Узала поднимался от моря и переваливал через Сихотэ-Алинь в бассейн Бикина несколько южнее). В конце концов мы вышли к поселку Светлая на побережье и впервые за полтора месяца увидели людей. Переночевав на сеновале, докупив продуктов и послав весточку родным, мы двинулись обратно.
На лесовозе нас подбросили в район сплошных вырубок на Пейском нагорье, откуда мы пешком возвращались на Зеву. По пути заплутали в дремучем ельнике: навигатор не ловил спутники в густой тайге, а кроме этого, с востока циклон нагнал непогоду. Но, к счастью, мы все же добрались до нашего покосившегося лабаза. Один из его столбов был изрядно подгрызен, но до вещей медведь не добрался.
Двухнедельный пеший поход завершился, предстояла почти неделя сплава на лодках по Зеве и Бикину до Охотничьего. На второй день мы попали в передрягу: река, сбегая с плато, превратилась в каскад труднопроходимых порогов, не обозначенных на карте. По пояс в холодной воде, под непрекращающимся дождем, мы проводили тяжелогружёные лодки на стропах через стремнины в лабиринтах валунов, где могли — разгружались и обносили лодки по берегу. Днища обоих плавсредств получали пробоину за пробоиной и пропускали воду. Темп передвижения катастрофически замедлялся — гладко было на бумаге.
На третий день в наступивших сумерках экипажи потеряли друг друга из виду, а затем и я отстал от нашей с Николаем лодки: нога попала в предательский капкан из ослизлых подводных камней. Освободился я только ценой надрыва связок лодыжки, а дальше долго хромал в темноте, опираясь на весло, как на костыль, и тщетно пытаясь преодолеть глубокую стремнину, отделявшую от берега. Честно говоря, я уже прощался с жизнью, но неведомо как все же выполз на берег. И почти сразу же обнаружил напарника, лежащего наполовину в воде без сознания. Пытаясь справиться с лодкой в одиночку, он ударился головой о камень в буруне и получил сотрясение мозга.
Через какое-то время мы пришли в себя, попытались разжечь костер. Положение было тяжелым: два насквозь промокших и продрогших инвалида без лодки, вещей, продуктов. К счастью, под утро убежавшая лодка нашлась. Она уткнулась в корягу и была полна воды… Через несколько часов на полуспущенной лодке прибыл второй экипаж. Оказывается, Юра с Костей, выбившись из сил, заночевали на другом берегу выше по течению...
Еще несколько дней, бесконечно заклеивая прохудившиеся лодки, мы боролись с порогами и шиверами. Я с трудом втискивал распухшую ногу в сапог и еле ковылял, а охотника одолевали мигрени. Но наконец, накрывший весь край тайфун начал выдыхаться, река стала спокойнее, скорость сплава возросла. Мы уже больше плыли, чем тащили лодки, особенно после впадения Зевы в Бикин, и даже умудрялись проводить учеты птиц по берегам.
В поселок мы попали к сроку следующей заброски, но неделя на восстановление сил и здоровья сократилась до двух дней. Увы, во время сплава вода непоправимо испортила многие научные сборы, видеопленки, снаряжение. Тем не менее 1 июля за нашей четверкой прибыл вертолет, чтобы доставить на Сухопадную — мощный горный узел на границе Приморского и Хабаровского краев, откуда берут начало сам Бикин и несколько его притоков. С первого раза залететь на гору не удалось — помешала низкая облачность. Но мы соорудили схрон с лодками и продуктами под завалом из бревен в устье речки Хвоянки, вдоль которой планировали спускаться с Сухопадной до Бикина.
Переночевали в Охотничьем, а на следующее утро, экономя горючее, полетели не по долине, а напрямик, через сопки. Вертолет высадил нас с вещами на вершине горы, и наша четверка снова оказалась среди дикой безлюдной природы.
Когда небо окончательно прояснилось, у нас возникли смутные сомнения: уж больно невелика была площадь гольцов и горных тундр вокруг. Навигатор чудил, но через день показал, что Сухопадная находится в 15 километрах к северу от нас, через два таежных распадка. А устье Хвоянки — еще дальше. Ошибка штурмана вертолета дорого стоила нашей группе. Несколько дней, страдая от жары, жажды и мошки, продираясь сквозь кедровый стланик и блуждая в распадках, мы поэтапно переносили лагерь на вершину Сухопадной. Ведь взяли палатки, генератор, продукты и вещи, рассчитывая на недолгий спуск. Мы с трудом находили лужи от растаявших снежников, чтобы поставить очередной лагерь (все ручьи начинались глубоко внизу). Почти неделю обследовали обширный гольцовый пояс Сухопадной с каменистыми россыпями-курумами и скалами, криволесьем из каменной березы. Нашли новые для окрестных гор виды птиц и насекомых.
А вот подножного корма, рыбы и дичи в горах не было, поэтому, когда продукты кончились, пришлось свернуть исследования. Казалось, пологий спуск не предвещал сюрпризов, но мы угодили в широкую полосу ветровалов и буреломов, сильно замедляющих движение, а кроме того, пришлось огибать фронт лесного пожара, а затем еле тащиться по полусгоревшей тайге. От голода темнело в глазах, истлевшие энцефалитки расползались, латаные-перелатаные болотные сапоги рвались, даже дужка походного котелка не выдержала и распалась. Уже на финише мы попали в лабиринт проток и лесных болот и лишь усилием воли добрались до нашего схрона с лодками и едой. В «цивилизацию» мы снова приплыли уже в самом конце июля.
Комментарии (0)