В жизни нашей собаки Арчи было две главные страсти — еда и охота. Даже сейчас трудно сказать, какая из них преобладала. Мне всегда казалось, что первая. Если Арчи не охотился, значит, ел, а если не ел — охотился. Впрочем, любую возможность поесть он использовал независимо от обстоятельств.
Я долго думал, что мы сами стали причиной его поведения: по неопытности и незнанию баловали щенка всевозможными лакомствами. Хотя многие охотники утверждали, что для спаниелей такое состояние вполне естественно. Затрудняюсь сказать, как было на самом деле. Но расхлёбывать последствия его вечного желания поесть приходилось именно нам.
Однажды мои друзья-охотники решили проверить, сколько еды способен вместить Арчи. Пока я не видел, они скормили ему пятилитровую кастрюлю макарон с тушёнкой. И он всё съел! На собаку было жалко смотреть. Она лежала на траве рядом с импровизированным столом, за которым закусывали охотники, и вальяжно наблюдала за нами.
— Интересно, — сказал один из друзей.— Насколько его хватит, чтобы не просить есть?
Арчи хватило на двадцать минут. После этого он поднялся, отошёл за куст бурьяна, видимо, по нужде, а затем вернулся к столу и снова принялся попрошайничать.
За все его проделки, поедание всякой гадости и постоянное рысканье по помойкам я был готов просто убить несносного кобеля. Как я не сделал этого за все годы нашей совместной жизни, до сих пор удивляюсь. Но Арчи стойко переносил гром и молнии, обрушивавшиеся на него, и продолжал наслаждаться урчанием в своём животе, который после еды раздувался до огромных размеров.
Именно за эту особенность во время одной из наших студенческих экспедиций пёс получил прозвище «Кабачок». Такое имя ему дали из-за формы тела: после еды задняя часть живота раздувалась и тело приобретало очертания кабачка или бутылочной тыквы. С его страстью к еде происходили самые разные истории, и о каждой из них стоит рассказать отдельно.
Колбаса. «Лисица и виноград»
В тот же год, когда произошла история с велосипедом, мы довольно долго жили в брезентовой двухместной палатке, установленной посреди наших «шести соток». Единственным сооружением, которое в то время только начинало строиться, был сарай. Его обитый досками остов служил хранилищем практически для всех дачных вещей, но был настолько мал, что вместить ещё и нас никак не мог.
Лето выдалось жарким, а электричество на дачные участки должны были провести ещё лет через пять. Поэтому продукты мы хранили в относительно прохладной яме и сарае. Впрочем, это почти не помогало: портиться они начинали с катастрофической скоростью. Чтобы хоть как-то сохранить мясо и колбасные изделия, мы стали коптить их на костре, на котором, кстати, и готовили себе еду. После обработки круги одесской колбасы и палки сырокопчёного сервелата развешивали на торчащих балках сарая, чтобы они могли проветриться и немного подвялиться.
И вот однажды вечером Арчи исчез. Ни на свист, ни на призывы он не отзывался. Мы начали волноваться. Скоро должно было стемнеть, и перспектива искать молодого пса в темноте меня совсем не радовала. Я спустился к речке, протекавшей прямо под крутым берегом, никак не отделённым от дачных участков, сходил к сторожке сторожа, заглянул в берёзовую рощу. Собаки нигде не было.
Мы растерянно стояли у палатки посреди участка и громко звали Арчи, как вдруг я заметил лёгкое движение за сараем. Заглянув за угол, я обнаружил пропавшего пса.
Арчи сидел за углом недостроенного сарая. Запрокинув голову, он заворожённо смотрел на круг одесской колбасы, висевший на стропиле крыши примерно в двух метрах от земли. На призывы и окрики пёс не реагировал. Колбаса загипнотизировала его, словно удав кролика.
— Да, Арчи, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Чутьё не купишь и не подаришь. Оно либо есть, либо его нет. Вот если бы ты ещё и лапу поднял, был бы настоящей легавой. А так — всего лишь «спаниель несчастный».
Яма
В тот год мы работали в экспедиции, расположившейся лагерем на территории одного из заброшенных домов отдыха на берегу Волги. На противоположном берегу Иваньковского водохранилища, особенно широкого в этом месте, непрерывным потоком гудела трасса Москва — Санкт-Петербург, постоянно напоминая о близости цивилизации.
Экспедиция была детской. Основную её часть составляли юннаты кружка зоологического музея Московского университета. Они не только изучали растительный и животный мир окрестных лесов и болот, но и самостоятельно обеспечивали свой быт. Каждый день в столовую заступала новая бригада из трёх детей. Ребята готовили еду, затем мыли посуду и убирали со стола. Это всегда было и до сих пор остаётся обычной практикой в детских экспедициях.
Мы работали там преподавателями и по мере возможности помогали детям. Как можно догадаться, вкусная и полезная еда получалась у них далеко не всегда. Остатки пищи, причём в немалых количествах, сливались в ямы, вырытые в земле примерно на метр. К счастью, лагерь находился в сосновом лесу, а почва была песчаной и податливой, поэтому за время экспедиции можно было выкопать несколько таких ям. Заполненные отходами ямы пересыпали септиками и закапывали. Пока же яма не наполнялась полностью, она оставалась открытой и доступной.
Пусть мои брезгливые читатели простят мне столь подробное описание, но без него дальнейшее повествование не имело бы смысла.
В тот год из-за особенностей работы я не мог находиться в экспедиции постоянно и появлялся там время от времени. Моя жена и десятилетний сын, напротив, жили в лагере всё время. Пока остальные были заняты делами, Арчи обычно оставался дома, но иногда предоставлялся самому себе.
В один из таких дней Арчи снова пропал. Был разгар рабочего дня, поэтому заниматься его поисками оказалось некогда. Убегал он уже не впервые, но обычно после обследования территории лагеря и окраин деревни возвращался сам. На этот раз его отсутствие затянулось и стало вызывать тревогу, когда вдруг пришли смущённые дежурные.
— Мы не знаем, что делать, - в нерешительно обратились они. — Там Арчи.
— Что случилось? Где он?
— В яме. Он кашу ест, а нам туда нужно слить остатки обеда.
Жена поспешила вслед за детьми к столовой. Её взору предстала картина, вызывавшая одновременно смех, слёзы и негодование. Посреди метровой ямы, по самую грудь погружённый в кашу, стоял счастливый спаниель и ел. В его глазах читались одновременно восторг и растерянность. Мечта Арчи сбылась: перед ним оказалось целое море еды! Но всё это уже не помещалось в его животе, и пёс явно не понимал, что делать дальше.
Заметив хозяйку, он поднял глаза и, поняв, что его обнаружили, принялся есть ещё быстрее, стараясь заглотить как можно больше. Осыпая проклятиями, Арчи вытащили за шиворот из ямы и поставили на землю рядом с ней.
Зрелище он представлял довольно жалкое. Вся его красивая шерсть с роскошным подвесом была облеплена кашей и прочим содержимым помойной ямы. Не говоря уже о запахе, который распространялся вокруг него.
Оставлять пса в таком виде было нельзя. Жена пристегнула поводок к ошейнику и повела Арчи мыть на реку, протекавшую всего в ста метрах от лагеря. Но по мере приближения к воде пёс вдруг всё понял: «О ужас, его ведут топить!»
Арчи упёрся всеми четырьмя лапами и начал сопротивляться. Последние метры до берега дались с большим трудом.
Всё время, пока его мыли, он пытался вырваться и убежать. Но собаку нужно было не только намылить — мыло требовалось ещё и смыть. Вопрос решили просто. Хозяйка ходила по мосткам причала, направляя поводком намыленного пса вокруг него. Других вариантов у Арчи не оставалось и приходилось плыть.
Стоило хозяйке на секунду отпустить кобеля, чтобы дать ему возможность отряхнуться, как он попытался броситься обратно к вожделенной яме. Но не тут-то было. На поводке его сопроводили к домику, в котором мы жили.
И тут возникла новая дилемма. Собака была совершенно мокрой, но оставить её сохнуть на улице было нельзя: Арчи снова убежал бы к яме. Если же запереть его в домике, мокрым стало бы всё, до чего он смог бы дотянуться и обо что попытался бы вытереться: одеяло, простыни, одежда.
Тогда жене пришла в голову идея ускорить сушку. Она взяла фен для волос и стала сушить недовольного пса. К тому моменту, когда шерсть полностью высохла, Арчи превратился в лопоухий шерстяной шар, из которого сердито глядели два непокорных глаза.
Оставшуюся часть дня пёс провёл на поводке, пристёгнутом к крыльцу дома. Он переваривал добытую в недрах земли кашу и ждал, когда его шерсть снова примет первоначальный вид.












Комментарии (0)