— Ну, давай смотри по сторонам, крути головой-то. Вот по этой линии они тянут, но и со спины пойдет — не зевай. Я у столба встану, на тебя напущу, бить не буду, посмотрю, стрелять умеешь или пуделяшь токо!
Получив такое напутствие, я расположился на широкой лесной дороге, подтопленной весенней распутицей, в ожидании вечерней тяги. А Иваныч, переваливаясь с ноги на ногу, покатился дальше и встал метрах в пятидесяти от меня. Ну все, начинает темнеть. Затихают прилетевшие с югов лесные птахи. Опускается сумеречная тишина на костромские леса и так давит с непривычки после шумного города, что в ушах звенит. Ждем вальдшнепа.
И вот слева долгожданный силуэт. Цвик, цвик, цвик! Спешит кулик, спешит. Бах! Молния разрезала сумрак, но птица лишь несколько раз взмахнула крыльями и ушла резко в сторону.
— Обзадил! Ничего, второго собьешь. Соберись! — басит Иваныч.
А вот и второй налетел со спины. Отпускаю. Выстрел — и кулик кубарем падает под елку. Отлично! Вижу, идет третий справа, мой провожатый, пропуская птицу на меня, кричит: «Бей!»
Выстрел мимо. Поправляюсь. Вынос — и вторым вальдшнеп сражен.
С каким же воодушевлением наш брат охотник с горящим фонариком рыщет по кустам, разыскивая поверженных мастеров маскировки на пожухлой траве! Но вот трофеи собраны, ружье в чехле, а над головой бездонное звездное небо, которое подпирают силуэты вековых елей. Что еще нужно?
— Ну что? — усмехается Иваныч. — Экзамен ты сдал. Завтра на ток, погода подходящая, думаю, все сладится.
Шлепаем по ночной дороге обратно в деревню. И каждый думает: а что сейчас делают глухари, как они там в моховых болотах? Слетелись, наверное, уже. И ждут весеннего торжества. Завтра ток!
На глухариную охоту я попал впервые. Все как-то не встречались мне люди, знающие тока и правильно проводящие такую охоту. И вот наконец-то свершилось. В апреле оказался в дремучих краях с людьми, которые сами нашли тока, ведут учет глухарей, и для них, как и для меня, весенний глухариной ток сакрален.
Николай Иванович — местный старожил здешних лесов. Потомственный охотник, знающий повадки зверей и птиц. Следопыт и неутомимый походник-пешеход. Здорово, что мне пришлось встретить человека, который помнит ту жизнь, когда людей кормил Лес.
В избе на стене висит старая фотография в рамочке. Смотрит на меня исподлобья лесник. Суровый взгляд. Но не злой, а оценивающий.
— Эт батяня мой. Он лесником здесь был в 60-е и 70-е годы. Каждый пенек в лесу знал, — заваривая чай, ведет беседу Иваныч.
— Медвежатник?
— Да, на медведя раньше ходили на берлоге зимой. Это щас лупят с ночников на овсяных полях. А тогда поединок был. Главное — собака чтоб толковая была, цепкая, но осторожная. У него Пальма была, лайка. Такой собаки больше не будет, как она. Взял он как-то с товарищами медведицу на берлоге, а у нее медвежонок там оказался. Вытащили его. Жил потом у нас прямо во дворе в загоне. Мохнатый такой, как мальчонка в шубке. Бегал, помню, урчал. Потом отец его в зоопарк отвез, там специалисты приняли. Говорят, он артистом стал, в цирке выступал.
— Раньше, наверное, здесь и глухаря много было?
— Было по-разному. Глухарь, эт вишь, птица-то царственная. Он любит лес сосновый строевой и осину взрослую. Ему красоту надо. А где сейчас такой лес? Распилили на мебеля и срубы да распродали на запад и восток. Нет ему корма, территории лесные гниют от мусора с вырубок. В таких местах он хиреет. Прибавь к этому сплошные рубки без учета токов. Раньше тоже лес валили при Советах, но и сажали немало. А лесного служивого человека, как мой отец, слушались и побаивались. Сейчас пошли времена другие, совести у людей маловато стало. Вот и портится многое.
Время перевалило за полночь. Подъем на глухариной охоте, если не ночуешь у тока, в два ночи. И вперед, в полную темноту, в чащу! Это, конечно же, настоящая трофейная охота. И ценится она не только добычей реликтовой птицы, но прежде всего эмоциями. Трудовой переход до мест токования по глухой лесной территории. Поиск и скрадывание на границе ночи и рассвета. И кругом нарастающие звуки, которые просто так никогда не услышишь в лесу. Песня и шум поединков глухарей — это какая-то ритуальная первобытная музыка. В это время просто забываешь, что ты современный человек.
Снова становишься древним лесным добытчиком. Двигаешься, как зверь, на звук и запах, и тебе уже не надо видеть. Ты начинаешь чувствовать, где находится твоя цель. И только холодные звезды огромным зонтом висят над тобой и над твоим старшим товарищем-проводником. И хорошо, что будут звезды, а не колдовской холодный туман.
3 часа 30 минут. Мы перелезли колеи лесовозной дороги, прошли кочкарник болота. Сели на кочке, на границе тока — перекур. И теперь никакого фонарика, никакого звука и лишнего движения. Нужно слушать. В лесу абсолютная тишь, только вдалеке гул самолета.
— Идем! От меня в двух шагах. И не отставай, — пробурчал Иваныч.
Заходим в мелкий сосняк на мшаре. Видимость метр. В нос ударяет запах весенних трав и болотных кустарников. Местность кажется какой-то тундровой. Два три шага — и ждем. Снова два шага — ждем.
— Слышишь? — шепчет мой проводник. — Вон слева, на 11 часов.
— Нет.
— Оглох, что ли, чурбан ты городской?!
И вот вдалеке я начинаю улавливать: тэк-тэк-тэк. Двигаемся медленно на этот звук. Стоим, а над головой проносятся утренние вальдшнепы. И у этих свой ток. Снова слышим: тэк-тэк и какое-то шипение. Опять маячит спина проводника впереди. Замираю. Потное лицо сразу же облепили комары. Как назло, тепло, и они уже проснулись. Теперь отчетливо слышно точение, такой резкий металлический звук. Прыжками, огибая ветки, двигаемся вперед. Снова замираем. Ни звука кругом. И тут резко, со спины, откуда-то сверху, оглушительно срывается с сосны молчун.
— Эт черт! Эт молодой сидел, выжидал. Ждем. Стоим.
Ждем, кажется, целую вечность. Слышу хлопки, будто огромные полотнища или стяги развеваются на ветру. Это идет бой петухов. Слетая с деревьев, матерые глухари начинают свои рыцарские поединки. И снова резко все смолкает.
Тэк-тэк-тэк, затем скрежетание, и как только пошло точение, мы срываемся с места. Два прыжка и замираем. Снова отбивает глухарь одно колено своей брачной песни, а на втором мы делаем быстрые два-три шага...
А рассвет начинает предательски вырисовывать наши фигуры. Ярче, ярче светлая полоса на горизонте. Могут глухари замолчать и покинуть ток, уводя копалух за собой.
05:00 на руке. По кругу вдалеке раздается клич глухарей, но наш, к которому мы приближаемся, молчит. Выжидает, матерый.
И наконец долгожданное тэк-тэк-тэк, и пошел наш глухарь скрежетать на весь лес. Я выхожу вперед. Замер. Между мной и петухом небольшая пышная сосна. А он сидит на сушине в 25–30 метрах от нас. Отчетливо его слышу, но не могу углядеть. Под песню делаю шаг вправо. Вот он! Впервые я так близко вижу глухаря. Сразу бросается в глаза, как он изгибает шею в момент молчания, как высматривает и контролирует пространство вокруг себя. Жду. Петух, распушив хвост, начинает закидывать голову наверх. Поет. На последнем колене поднимаю ружье к плечу. Петух молчит. Мне повезло, что сидит он ко мне боком. Выцеливаю его белый погон на крыле. Держу ружье и жду песню. Чувствую, начинаю «плыть». Ну наконец он запел, и на точении — выстрел! Глухарь падает вниз. Утих. Ошалелые, мы бросаемся к нему по болотной воде. И вот у наших ног лежит поверженный лесной хозяин. Забыв обо всем, мы радостно поздравляем друг друга.
Поднимаем трофей. Глухарь оказался матерым петухом. Тяжелым. Лапки мохнатые. Черное оперение отливает синевой. Ярко-красные брови в негодовании хмурятся. Перо на хвосте, на кончиках округлилось — верный признак бывалого.
— А он был бойцом. Смотри, Иваныч! Перо под клювом выщипано. Бился на дуэлях до последнего.
— Хорош мошник! Здорово, что старика взяли. Давно такие не попадались. Молодежи ход дадим на току, — весело балагурил мой проводник, укутывая трофей в белую сухую простыню.
Уже рассвело. И сразу же это тундровое место, которое ночью было таким диким и первобытным, наполнилось оглушительным пением певчих птиц, запахом свежей зелени и первых цветов. Так не хотелось уходить отсюда. Но охота благополучно закончилась. Глухари с копалухами разлетелись на дневные квартиры.
И мы молча потопали в деревню. Я нес за плечами своего тяжелого глухаря, а Иваныч — какие-то свои лесные думы. И в это утро они у него были не тяжелые.
Комментарии (0)