Познакомились мы в 2021 году в конце февраля, когда выздоровели после ковида. Симонов собственнолично встречал нас с Катей у перекрестка на Шмитовском проезде. Лежали сугробы, стоял мороз, Валерий Васильевич был в дубленке и лихо сидящей на голове кепке. Красивый мужик!..
Вспомнил! Зубры имели место и играли важную роль. И будут играть всегда, сколько мы дружим. В Приокско-Террасном заповеднике впервые увидели мы скульптуры, подписанные «В. Симонов», а в книге нашлось много фотографий с молодым чернявым парнем, рисующим зубров. Я обратил внимание на картину с боем зубров, где значилось: «Картина писалась около пятидесяти лет».
В 1960-х молодой Валера Симонов в заповеднике рисовал бой зубров, а потом оставил и забыл о своей работе. Так и стоял огромный холст на сеновале, пока в 2000-х сотрудники не нашли незаконченное полотно Валерия Симонова. Картина теперь в Дарвиновском музее, но лучше бы, конечно, остаться ей у зубров на Оке. Только вот пути Господни неисповедимы. И телефон Симонова я получил от дочери бывшего директора заповедника, близкого друга художника… Зубры опять помогли.
Наша последняя встреча. Подвал в Студенецком переулке. Музей поэта Маяковского над головой. Симонов рассеян, весь в своих мыслях. Пробую, как бывало, отвлечь его разговорами. Разговариваем за длинным столом:
— Вы ведь знали художника Кондакова?
— Да, с ППС (Смолиным) дружила жена Кондакова — Ольга Хлудова, которая была биологом. Без жены Кондаков спился бы (примечание автора: так неожиданно вдруг начался разговор). Там интересная история. Когда начались плавания исследовательских судов в океане, они (Кондаковы) участвовали в экспедициях. Ольга там а-ля натюрель, как Лактионов, рисовала разных рыб. Красиво!
Живопись из серии «На морском дне», масляными красками. А с Кондаковым я познакомился ровно так же, как со всеми остальными знаменитыми анималистами: пришел к ППС с папой, Смолин меня позвал, сказав, что у него будет в гостях художник. Это все было сделано автоматом, в приказном порядке: Валера, приходи и приноси! А я испытывал чувство гордости, что ли, за оказанную мне честь познакомиться с Кондаковым. Николай Николаевич был ко мне добр, говорил: «Ты приходи ко мне». Я был у него несколько раз на квартире в центре Москвы. Что запомнилось?
В доме были просто огромные коллекции насекомых. За чаем вошла жена (как говорил Трофимов, особого поведения женщина), вообще-то такая добронравная. Пьем чай, Кондаков говорит: «Что я вам покажу!» И притаскивает книгу. Показывает. Рассматриваем рисунки. Говорим о художнике. Это была книга знаменитого путешественника Ливингстона. Рисунки в книге выполнены пером. И Кондаков восхищался иллюстрациями, Ливингстоном. Его это захватило. Путешествие по Африке. И Николай Николаевич пересказывал, как Ливингстон зашел в магазин, увидел там щенка фокстерьера, решил погладить собаку, а та вцепилась ему в палец (путешественник пощекотал нос песику). И вот фокс вцепился в палец, а Ливингстон положил щенка в карман. Такое начало. Купил собачку…
Однажды Ливингстон остановился на ночь. И в какой-то момент послышался шум, фырчание, храпение. Это два носорога наткнулись на лагерь. Негры-проводники и носильщики разбежались. Только фокс лает. Утром стали собираться. Погром был ужасающий. И собаки нет. Ливингстон стал искать своего фокса. Взяв проводников, он вышел на разведку. И чуть погодя наткнулся на носорогов, запыхавшихся, валяющихся под кустами, обессиленных. А перед носорогами вертелась бесстрашная маленькая собачка. И эту историю Николай Николаевич мне рассказывал с восхищением.
Сам Кондаков оформлял невероятное количество учебников, атласов, рисовал доисторических животных. Шли мы как-то с Николаем Николаевичем, и я… задал ему вопрос о возможности обучаться. Он ответил: «Валера, зачем вам это надо? Вы не натуралист, Вы художник, который уже имеет свой собственный мир и воображение»...
Вообще мое умение рисовать реалистично возникло с детства. Нарисую муху на парте в школе, но сделаю ее так, что она назойлива и раздражает моих однокашников, как живая. Кто-то пытался прибить «рисунок». С Кондаковым я потом редко виделся».
Я спросил Валерия Васильевича:
— А с Вадимом Фроловым вы знакомы?
— С Вадимом я был знаком. Даже испытывал к нему очень хорошее чувство. Я чувствовал, этот человек… знает, что делает. Владеет ремеслом. Но все наше знакомство было шапочное. Я даже не помню, был ли я у него дома».
И Симонов умолк. Ему наскучило вспоминать об анималистах. Он что-то пытался сказать важное, был самоуглублен.
Но ярче всего запомнилась наша последняя встреча 12 октября. Валерий Васильевич ждал, что приедут гости, а по лестнице к нему в гордом одиночестве спустился я. Симонов, как человек старой закалки, умел держать себя в руках, сохраняя достоинство. Однажды он сказал: «Надо успокоиться, как белая лабораторная мышь. И упрощать». Все было по-простому: радушно встретил, обнялись и расцеловались. Все как всегда. А, признаться, не хотел я к нему заходить. Устал. Но звезды так сошлись: по делам я забежал в редакцию журнала «Охота и Рыбалка XXI век», а не пройти сто метров и не заглянуть к Валерию Васильевичу — хамство. Надо навестить.
Были с собой гостинцы, журнал со статьей Симонова «Как рисовать животных», вышедший в сентябре. И мы сели за стол, пили чай. Он пожаловался, что устал от юбилея, перенапрягся. Я записал рассказ (см. выше) о Кондакове и Ливингстоне. Чай допили, и я, помыв посуду, ушел домой («Я тебя прошу, только не мой посуду», — говорил Симонов, когда я уже стоял у раковины). Как обычно (так было сто раз), я у двери воскликнул: «Валерий Васильевич, до скорого!»
Сейчас я думаю: кто писал о Симонове? Есаулов (очень хороший писатель), Карина Павловна (из «Охоты и охотничьего хозяйства»), Н.И. Трегуб (это для Дарвиновского музея). И я царапал, сколько мог и как умел. Надеюсь, многих авторов я не знаю. Писать о Симонове надо было больше. Это упрек к современникам и приятелям. По гамбургскому счету, уже давно должна быть монография, какой-либо «пристрелочный» альбом с работами Валерия Васильевича, но… Ничего нет.
Смотрю на свою книжную полку. Книги, раскраски, кубики, лото, журналы, книжки-раскладушки… Папка «Симонов», где у меня хранятся газеты, вырезки, рабочие материалы, фотографии, подписанные автором.
Ужасно, что никогда не зазвонит телефон, не высветится номер «Симонов-главный», как я записал, сам того не подозревая, выразив суть наших отношений да и положение в искусстве Валерия Васильевича. Не раздастся звонок, в трубке я не услышу знакомый голос родного человека: «Алексей, привет!» С таким положением вещей нужно смириться, жить.
Интересные отношения были у Симонова с Вадимом Горбатовым. Вадим Алексеевич с большим удовольствием приехал на юбилей Симонова в музей Тимирязева на Малой Грузинской, смотрел работы на персональной выставке. «Валера, Валера» — часто звучало на наших встречах в Чертанове. Горбатов всегда помнил и считался с Симоновым. Как-то на Студенецком я подсунул Симонову телефон, когда звонил Горбатову.
— Вадим, привет! Приезжай! — по-молодому сказал Симонов. А я подумал: патриархи переговариваются. А когда разговор окончился, Симонов прокомментировал: «Мы с Вадимом могли быть близкими приятелями. Почему этого не случилось? Теперь уже поздно. Мы не были с ним никогда конкурентами.
Опять вспоминается последняя встреча и какие-то «заявления» Валерия Васильевича (вообще, был он тогда немного сам на себя не похож, потому что очень жестко говорил о людях и вещах, чего раньше не делал).
— Все думают, что я добрый. Нет, я не добрый, — вдруг заявил он, глядя из-под очков. — Все считают меня очень общительным, а я никогда не был общительным, трудно сходился…
И это при том, что мы с первой встречи сдружились и стали близки! Правда, сам я тоже тяжело схожусь с новыми людьми, все чаще предпочитая одиночество.
На стене в мастерской Валерий Васильевич повесил этюд «Медведь на овсах».
— Ээээ… Это всего лишь этюд. Да, медведь в овсах. А картину у меня забрал Тимофей Баженов, отец. Я съезжал из старой мастерской на Таганке. Тимофей мне сказал: «У тебя картину при переезде все равно сопрут, лучше я заберу». И забрал себе. Не знаю, где теперь картина. Тимофей помер.
Штришочек к характеру моего друга. Он легко дарил свои вещи, только ворчал на музеи, бравшие, по мнению художника, чересчур помногу «в дар». Очень жаль, что в музеях прекрасные вещи попадают в запасники и им капут.
Место Валерия Симонова в русском искусстве значительно (не буду уж заявлять, что огромно). Все он успел попробовать: живопись, графику, смешанные техники, декор, скульптуру (дерево, металл, пластик), мелкую пластику, ювелирку, монументальные вещи, иллюстрирование книг…
Все великие старики-анималисты благословили Валерия Симонова на творческие поиски и свершения.
«Дорогой Валерий! Начну с того, чем нужно было бы кончить. Работайте, не обращая внимания ни на кого. Жизнь делают не скептики, а оптимисты. Дерзайте! В этом залог роста и успехов. А фраза Эйгеса о «поучении» — просто напыщенная чепуха. Самоуничижение, которое паче гордости.
Контролируйте свои действия единственно правильной меркой — своей совестью и убежденностью. То, что Вы делаете, так необходимо. Честь Вам и слава. В добрый путь без колебаний и сомнений!» — писал Дмитрий Владимирович Горлов.
«Дорогой Валерий! Буду ждать Вас и Вашего «веда» в воскресенье 12 апреля в мастерской на Фрунзенской набережной в 12 дня», — зазывал к себе Георгий Евлампиевич Никольский.
С Василием Алексеевичем Ватагиным Симонов вместе ходил рисовать в зоопарк, посещал занятия в мастерской патриарха на Масловке, некоторым образом был крестником Ватагина.
— Вася, какую я тебе новость принес! — с порога кричал высоким, немного бабьим голосом Горлов.
Спокойный от природы Ватагин невозмутимо тихим голосом отвечал:
— Митя, так что за новость?
— Появился новый замечательный художник-анималист. Фамилия его — Симонов. Видел работы. Ты его не знаешь?
— Симонов, Митя, сейчас сидит вот здесь, на диване, — и Ватагин кивал в сторону Валерия.
А незадолго до своей смерти Василий Алексеевич подписал фотографию, когда Симонов приехал к нему в Тарусу: «С благодарностью В. Ватагин В. Симонову. 1968».
Впереди исследования и запоздалые дифирамбы. Хотя убежден, что монография художника будет написана и опубликована в обозримом будущем.
Я приеду еще в Судогду, доеду до Мурома. Мой друг любил охоту, держал собак. Но охоту любил прекраснодушно, походить по лесам, полюбоваться, увидеть зверя, птицу, помолиться лесному Богу — Природе. Трофей здесь не так важен, хотя… Симонов брал медведя, добывал лосей, кабанов…
Русские (и не только) звери и птицы воплотились в героев его картин и скульптур. Он участник и организатор анималистических выставок с 1962 года. Десятую юбилейную анималистическую выставку мы готовили с ним совместно. Он, к слову, один из немногих приехал на открытие в Путевой дворец Солнечногорска, оставив Судогду, совершив тяжелую поездку. Надежный человек и верный друг! Я прислушивался к тонким советам Валерия Васильевича.
Жена Валерия Васильевича Ольга написала мне на днях: «И вот я подумала, что история Валериной жизни, как бы ни сложилось, пока не закончена».
Теперь Симонова нет в мире живых, он ушел в вечность. И мне пора закругляться… За наше великолепие! Позвольте этим пока закончить.