И настоящих друзей у Шурки не было. Его отношение к Сотнику больше походило на отношение сына к отцу— уважительное, с затаенной любовью к самому близкому человеку.
Вся немногочисленная поселковая молодежь работала либо в совхозе, либо в геологоразведочной партии (ГРП). Поселковые все давным-давно переженились, а ежегодно приезжающие на практику студенты-геологи, с которыми Шурка, может, и хотел бы подружиться, жили за забором ГРП и смотрели на местных свысока, казались гордыми и неприступными. Шурка их сторонился, а при встречах отмалчивался.
Даже в летние месяцы парня тянуло в тайгу. «Казанку» он прикупил у механика совхозного гаража сразу после первого сезона. Тогда же Сотник отдал свой старенький, но рабочий «Вихрь» и раз пять прошелся со своим учеником-напарником вверх-вниз по Реке, научил видеть главную струю, рассказал про перекаты, шиверы, топляки, заломы и другие капканы и, наконец, благословил на самостоятельные поездки.
Жить у Реки и не любить ее невозможно. Она кормит, греет, помогает, как ласковая мать. Но стоит где-то в верховьях зарядить дождям на сутки-двое, как Река становится страшной и безжалостной, полнится дикой силой и в ужасной своей ярости смывает берега и острова, намывает косы и перекаты. Там, где еще вчера были плесы, вдруг вырастают баррикады заломов, куда попасть и зверю, и человеку означает одно — смерть. Проходит день, два или больше, и прекращается сокрушающий все на своем пути напор Реки, и вновь она входит в русло, вновь спокойна и ласкова, кормит и обогревает живущий на ней люд...
Очередной выход в тайгу пришелся на начало июля. Вода уже давно спала, и чем выше по течению поднимался Шурка, тем сложнее становился фарватер. Хорошо, что по совету Сотника у молодого охотника всегда с собой были загодя нарубленные шпонки и запасные винты. Да и кто пройдет по низкой воде и не побьет винт? Не без приключений Шурка добрался до низовой избы, и здесь они с Эльгаем провели замечательный месяц.
По утрам они с псом ловили харузов, затем забирались на вершины близких и дальних сопок либо уходили на лодке в самые верха, и молодой промысловик часами сидел на какой-нибудь вершинке сопки, разглядывая окрестные горушки и хребты, долинки и долины, лежащие внизу. Ветерок сдувал мошкару, и Шурке хорошо мечталось, как он будет соболевать и здесь, и там. Пейзажи манили парня к себе, и он едва мог оторваться от созерцания просторов, открывающихся перед ним.
Кроме праздного ничегонеделания, в таких ежедневных походах по сопкам был свой смысл, Сотник еще поначалу их дружбы приучил Шурку вести дневник. «Запиши для памяти, — говорил он, — где, что и сколько видел: зверя, нерестовую яму на реке, богатый ягодник, старую тропу в пойменной тайге или стоянку оленеводов. Может, кому и пригодятся твои записи, а нет — записанное всяко дольше в голове хранится». Потому каждый день Шурка отмечал в подаренной ему пикетажке места, где Эльгай находил то белку, то соболька. К концу месяца у него скопилось так много данных о встречах с соболем, что он сам удивлялся, сколь богата пушниной окрестная тайга.
Кончился месяц Шуркиного отпуска неладно. Две ночи еле слышны были громовые раскаты со стороны верховий, а на третью ночь поднялся ветер, долину заполнил неясный гул — предчувствие беды. Деревья раскачивались как маятники и вдруг застыли без движения, листва поникла, все стихло. Эльгай забился под дом и не шел на зов. Шурка не знал, чего ждать, а потому перевязывал лодку, пытался укрыть брезентом бутор и подбрасывал в костер дрова.
И вдруг навалился ветер, ливанул дождь, и на глазах вздулась Река, поднялась на метр-другой, разлилась с неведомой силой, стала шириться, заполняя низины, и вдруг превратилась в один сплошной поток шириной метров пятьсот, который с бешеной скоростью проносился мимо опешившего Шурки. Не прошло и пятнадцати минут, как вода подмыла и унесла метров десять высокой поймы, подступила к избе. То тут, то там с шумом и жалобными стонами рушились вековые лиственницы и тополя, подмытые неистовым потоком.
Привязанная «Казанка», как поплавок, болталась на течении, и Шурке пришлось заняться ее спасением. Балансируя на краю подмываемой поймы, он пробрался к чозении, к которой найтовал моторку, распустил пожарный узел и дал пару метров слабины, так что нос лодкиуже не уходил под воду. Всю ночь при свете фонарика Шурка спасал «Казанку», вычерпывал из нее воду, переносил и укрывал бутор, сложенный у избушки, сетки, вывешенные на сухих лиственничных хлыстах на берегу...
Под утро он зашел в зимовье и, мертвецки усталый, тут же уснул. Проснулся от того, что Эльгай тыкался мокрым носом в губы, лизал лицо, прихватывал зубами за воротник куртки — будил. Когда Шурка вышел на свет, то с ужасом обнаружил, что от уреза несущейся воды до избушки оставалось не больше метра. И не было ни лодки, ни чозений, а с лодкой пропали и мотор, и сумка с ключами и инструментом, личные мелочи. За несколько часов вода смыла почти двадцать метров берега.
Поначалу Шурка даже не испугался. Жаль было зимовья. Уж больно хорошо оно стояло на высокой пойме и долго служило хозяину…
Трое суток бесновалась Река, окончательно смыв берег с зимовьем, лабазом и остатками какого-либо человеческого присутствия. Наконец, кончился дождь. Хорошо, что Шурка загодя перенес на матерый склон сопки остатки продуктов, спальники, маленькую палатку, резиновую лодку-сотку и насос, другой бутор из зимовья, соорудил навес от дождя, оборудовал кострище — в общем, обустроил временное жилище. Теперь ему нужно было придумать, как добраться до поселка. На старой лодке, травившей воздух по швам, сделать это было несложно. Но плохо, что весел не было.
Поэтому первое, чем занялся Шурка, — это изготовление весла. На него пошла крышка старого фанерного ящика из-под гвоздей. Еще день парень упаковывал в полиэтилен продукты, спальник, патроны к карабину, спички и ждал спада воды, затем загрузил лодку, оттолкнулся от берега и отдался на волю течения. Эльгай обиженно гавкнул разок (что это хозяин не взял его с собой?), но потом бодро понесся по берегу вслед ему.
Лодка, однако, сильно травила, и, чтобы не оказаться в воде, приходилось причаливать и подкачивать ее каждые полчаса. Но настоящее испытание ждало Шурку за очередным поворотом Реки, где прижимное течение выстроило такой залом, что половина русла уходила под него. Охотник старался держаться другого берега, но течение неумолимо тащило его к залому. Выгрести из потока игрушечным веслом на полуспущенной «резинке» Шурке не удалось. Затащило его в самый верх залома метрах в тридцати от подбойного берега. Сначала лодку поставило бортом к залому и стало заливать водой.
Парень схватился за голые ветви; одной рукой он пытался удержать лодку, другой старался удержаться сам. Но вскоре рука разжалась, и течение затянуло «резинку» под залом, а спустя мгновение сбило и самого Шурку с сука, на который он, спасаясь, уселся верхом. Хорошо, что он успел схватиться за ствол топляка, а иначе остался бы жить или нет — неизвестно. А вот сапоги он потерял — их сорвало течением. И слава Богу! Будто гири с ног слетели...
По большому счету спас его Эльгай. Если бы не он, затащило бы Шурку под воду, а там, в переплетении ветвей и стволов — капкан и гибель всему живому. Как пес пробрался к нему по залому, Шурка не может сказать, помнит лишь момент, как Эльгай прихватил его за шиворот энцефалитки и начал тянуть, помогая ослабевшим рукам хозяина вытащить себя из смертельной западни. Когда охотник выбрался из залома, он обнял своего мокрого и совершенно счастливого пса и зацеловал его нос. Шурке вообще тогда несказанно повезло, а то бы он босым, насквозь промокшим и голодным долго добирался до жилья.
На следующее утро Шурка услышал знакомый звук мотора, и вскоре к нему и бегавшему по косе Эльгаю подчалила лодка Сотника. Пряча усмешку, старик лишь пробормотал себе под нос, что, мол, не зря у него душа болела и хорошо, что он ко времени успел…
На четвертый год работы Шурки промысловиком госпромхоз получил «Бураны» и рации. И первым, кому дали снегоход, был, конечно же, Сотник. Поначалу старый промысловик кривился на аппарат, ходил кругами и ворчал: мол, скоро в тайгу на машинах будут ездить. Шурка же от корки до корки прочитал инструкцию, полез под капот, что-то отпустил, где-то подтянул, залил горючее и поехал прямо по траве и песку. Сотник с матюками выскочил из дома, и присмиревший парень заглушил двигатель.
Как этот «Буран» на лодке забрасывали на участок — отдельная история. Но так или иначе, а с техникой промысел пошел веселее. Вскоре и старый охотник успокоился, понял, что если раньше он на путик тратил день, то теперь успевал все сделать за пару часов. И выходило так, что надо менять и сами путики, и их длину, и количество капканов, осваивать новые территории, ставить новые избушки. В общем, дел прибавилось. Потом и Шурка получил служебный снегоход.
Но спокойная жизнь длилась недолго. Как-то в очередной сезон Сотник бил бураницу по одному из притоков Реки, где планировали поставить новую избу. Правил он ближе к берегу, и то ли устал, то ли приснул, но не заметил полыньи под снегом. Так ходом и ушел под лед. Глубины было чуть больше метра, однако вымок старик до нитки, пока в одиночку пытался вытащить «Буран» на лед. И ведь вытащил! Да, видать, сердечко прихватило, потому как, когда Шурка нашел его через несколько дней, сидел Сотник, привалившись к снегоходу и рукой нянькая сердце. Синий, вмерзщий в одну глыбу льда с «Бураном». Мертвые глаза смотрели в сторону, откуда должен был прийти ученик-напарник. О чем думал старик в последнюю минуту, на кого надеялся?
Как же ругал себя парень, что отпустил старика одного в незнакомые места! Как болело сердце, когда он представлял последние часы и минуты его жизни! Как винил себя, что не откликнулся на предчувствие беды и беспокойство за Сотника, которые ворохались в душе!
Пока Шурка возвращал «Буран» к жизни, пока добирался до основной избы наставника, пока по рации сообщал о его смерти и ждал вертолета с начальством и милицией, прошло больше недели. А когда все улетели, парень вдруг понял, что теперь он один и он хозяин Сотникова участка. Он вспомнил, как сам старый промысловик говорил, что его участок, кроме Шурки, никому не должен достаться. По мнению старика, никто не знал тайгу лучше его ученика и никто не ловил больше него пушнины. Да и кому нужна эта территория размером с добрую европейскую страну?..
С того года начал промышлять Шурка один. А в поселке все стали звать его уважительно Александром Павловичем, а свои — просто Палычем.