Медведи

Эта повесть не только о медведях, но, главное, о людях и взаимоотношениях людей с медведями и между собой в медвежьем углу нашей страны. В культах и эпосах народов Сибири и Севера медведь считается не зверем, а полубогом, достойным всяческого почитания. Я пытался понять, почему сибирские аборигены, связанные с медведями тысячелетними узами, так перед ним преклоняются? Через оптический прицел этого не поймешь.Глава 1.

Кулинарно-историческаяВпервые я услышал о медведях от бабушки. Не сказку, а быль. Как у всякого приличного человека, у меня были две бабушки. Мамина и папина. Бабуня Груня и бабуля Оля. Аграфена Николаевна и Ольга Адамовна. Бабуня родилась еще до отмены крепостного права, рожала семнадцать раз и прожила сто лет без месяца. Бабуля родилась после его отмены, рожала одиннадцать раз и прожила 88 лет. Половина детей умирала в раннем детстве: Бог дал – Бог взял. Те, что выживали, отличались хорошей жизнестойкостью и проходили через жизнь, не коптя попусту небо и не пасуя перед жизненными коллизиями. После войны мы жили в Киеве. Бабуня жила около Владимирского базара на Тверской, и мы называли ее тверской бабушкой. Бабуля жила на Соломенке, и мы ее называли соломенской бабушкой.

Тверская бабушка прекрасно готовила холодные и горячие борщи: с сушеными белыми грибами, с карасями, со старым салом и чесноком, с молодой и старой фасолькой, бурячками и яблоками, с черносливом и обжаренными с цыбулькой свиными хвостиками; готовила вареники с мясом, картошкой, капустой, вишнями, черникой, творогом; готовила клёцки, галушки... Она жила в двухэтажном доме на первом этаже. Скрипучая деревянная лестница вела к соседям на второй этаж. Кусты сирени загораживали свет в окнах, и в летнюю жару в комнатах было прохладно. Во дворе был сад с вишнями, грушами, яблонями, малиной, но штаб-квартира ребятишек была на шелковицах с сине-черными, красными и белыми сахарными ягодами. Наевшись черной шелковицы, мы показывали друг другу языки – чей синей? Зимой квартира отапливалась печкой-голландкой, к изразцам которой с мороза очень приятно было прикоснуться спиной и руками. До того, как подвели газ, русская печка тоже была в доме, но ее топили не для тепла – всю квартиру она обогреть не могла. Хулиганистая кошка Маркиза ночами уходила по своим кошачьим делам через форточку, возвратившись обратно утром, стучала лапками по стеклу, чтоб открыли форточку.

Бабушка на Соломенке тоже жила в двухэтажном доме со скрипучими лестницами и деревянными резными перилами, но на втором этаже. У дома был другой запах. Сада во дворе не было. Но зато рядом была Батыева гора, овеянная легендами так же, как соседняя Лысая гора для ведьминых шабашей, воспетая Н.В.Гоголем. Внутри Батыевой горы были пещеры, как в Киево-Печерской лавре, но вход в них не был известен никому из нас. Мы их упорно искали, но так и не нашли. Лет через десять после войны в киевских газетах писали, что из пещер извлекли человека, который замуровал там сам себя перед приходом немцев в Киев в 41-м, опасаясь еврейских погромов; едой он запасся на 100 лет. И потерял счет времени.

На Батыевой горе в заброшенных окопах и почти непроходимых зарослях ежевики можно было найти многие, интересные для пацанов, остатки двух волн войны, прокатившихся через Киев, но на Соломенку меня тянуло не из-за Батыевой горы. У тверской бабушки я любил кушать, а соломенскую бабушку любил слушать. Хлеб насущный не заменял пищи духовной. Бабуля была великолепная рассказчица. Внуков вокруг нее крутилось поменьше, чем вокруг бабуни, и у нее оставалось больше свободного времени. Освободившись от хлопот, она складывала на коленях поверх передника свои натруженные, с узловатыми суставами руки и начинала рассказывать. Любимыми для нее и для нас рассказами были рассказы о животных. Я слушал ее, смотрел на ее добрую, поросшую волосами бородавку на подбородке и чувствовал, что это прекраснейшие моменты в жизни. От бабушки Оли я впервые и услышал про медведя. Не сказку, а быль.

Бабушка Оля, когда она еще была девчонкой Олькой, убила медведя хворостиной! Они с отцом Адамом жили в белорусском Полесье на кордоне. Мой прадед Адам Васильевич был лесничим, в 90 лет женился в третий раз и родил сына (на кордоне других мужиков не было) – так гласит семейное предание. Он родился в год смерти Пушкина, в 1837-м, а умер в 1940-м, прожив 102 года.

Однажды его дочка Олька, в обязанности которой входило пасти бычка, пришла вечером домой одна. Она заигралась и не заметила, куда делся бычок. Решила, что он ушел домой сам. А дома его не оказалось. Отец выгнал Ольку обратно: «Иди, шукай бычка в панских овсах. Не знайдешь – погано буде». Она взяла дрючок и побежала к овсам. Босые девчоночьи ножки бесшумно бежали по нагретой солнцем за день дорожке. Августовская роса еще не обмыла травы. В болоте коростель-дергач тянул свое «тпрруу». Темнело, но было нестрашно – все вокруг с детства родное и знакомое. Девчушка увидела, что в овсах кто-то черный шевелится и чавкает, поедая сладкие колосья. В полной уверенности, что это бычок, она подошла к нему и стеганула хворостиной с криком: «А шоб ты сдох!»

Медведь от неожиданности свечкой подпрыгнул вверх, дико взревел, покрутился на одном месте и упал. Олька пулей бросилась домой и влетела в избу с криком: «Тату, я ведмедя вбила!» Отец пошел вместе с ней и, действительно, нашел мертвого медведя. Земля вокруг него была испачкана поносом. Нервная система медведя оказалась слишком чувствительной, и «медвежья болезнь» стала для него смертельной. Бычок же нашелся у барского приказчика, который извлек его из овсов и теперь требовал заплатить штраф за потраву. Штрафом стала медвежья шкура. Мясо съели сами.

Вообще, в Полесье медведей добывали на дикий мед, если удавалось найти пчелиную борть в дупле дерева раньше, чем ее находил медведь. Ниже дупла вокруг ствола делались полати – непреодолимый для медведя барьер. Зацепившись когтями за край полатей и оторвавшись от ствола, медведь не мог ни вернуться назад к стволу дерева, ни вскарабкаться наверх. В конце концов он падал на землю на врытые внизу острые колья. Иногда у дупла его ждал другой сюрприз: оно было загорожено подвешенным на веревке тяжелым чурбаном с торчащими из него вершковыми гвоздями – ежом. Медведь откидывал еж, чтобы забраться в дупло, но тот бил по медведю сзади. Недовольный и обозленный медведь стервенел от невозможности добраться до меда и упорно воевал с чурбаном до тех пор, пока от потери крови не сваливался вниз на колья.

Были и другие способы охоты, но охотники всегда старались обезопасить себя от контакта с медведем. Например, когда добывали медведя из берлоги, то выход из берлоги – чело, затягивали сетью-путом или загораживали дрекольем, чтобы медведь через него долго продирался. Ружейные заботы передоверяли панам, продавая им берлоги по 10 рублей за штуку (коровку можно было купить за три рубля).

Медведей добывают «на мед» и в наши дни, но более гуманным способом, без ежа и полатей. Охотники из Прибайкалья рассказывали, что медведя можно взять голыми руками, поставив ему бадью меда, смешанного с водкой. Нажравшийся зверь сначала катается на спине, урчит и хлопает себя лапами по пузу, а потом засыпает в обнимку с бадьей. Тут его можно связать и «объяснить» ему, что пить меньше надо, особенно на халяву!

Мясо медведя, добытого моей бабушкой, долго вымачивали в настое ягод можжевельника и сушеных сосновых почек, а потом, нашпигованное корнем петрушки и свиным салом, запекали в ржаном тесте. Медвежье сало шло на вытопку, а затем на технические нужды. Ели только окорока и ступни, остальное мясо скармливали собакам. Медвежье мясо бабушке Оле не нравилось, как, впрочем, не нравилась и другая дичь – она ее переела в детстве. Дикое мясо не выдерживало никакого сравнения с салом кабанчика, которого за две недели до забоя кормили исключительно яблоками, потом прикапчивали на соломе, пересыпали крупной солью и закапывали в холстине в землю для созревания. Аромат и нежность такого сала были вне конкуренции.

Медвежатина – мясо для любителей. Его вкус зависит от пищи, которой медведь питался в последнее время. На Курилах и Камчатке мне приходилось есть медведей-рыбаков, которые во время лососевого нереста питаются почти исключительно рыбой. Стоя на перекате, медведь с кошачьей ловкостью извлекает из воды рыбу, прокусывает ей голову и выбрасывает на берег. Окончив рыбачить, он выедает у рыб мозги и брюшки, а тушки прикапывает землей для созревания. Потом, когда у рыбы появляется «душок», а мясо начинает отставать от костей, медведь-гурман возвращается к своим кладовым и наслаждается плодами рыбалки в полную мощь, смакуя рыбу губами в самом прямом смысле этого слова.

Если медведь пасся на клоповнике (растет на Камчатке такая сладковатая мучнистая красно-оранжевая ягода с сильным запахом лесных клопов, которую медведи обожают), медвежатина сильно пахнет клопами. Мясо медведя, добытого из берлоги в конце зимней спячки, вообще малосъедобно: нагулянное за осень сало заменяется водянистой тканью, которая сильно смердит мочой, а другие шлаки накапливаются в мышечной ткани и внутренних органах. В отличие от других животных, впадающих в зимнюю спячку, медведь за всю зиму ни разу не справляет нужду, и его берлога остается девственно чистой. Все отходы обмена веществ остаются внутри зверя. Вкус такой медвежатины очевиден без всякой дегустации. Но даже при «хорошей» пище во время нагула медвежатина имеет специфический звериный запах, от которого трудно избавиться, но который, правда, нравится многим гурманам. Копченый медвежий окорок – общепризнанный охотничий деликатес не только по психологическим свойствам.

Как-то мы собрались в доме знакомого охотника-охотоведа Юры «на медвежатину». Накануне он организовал травлю медведя собаками в целях воспитания зверовых лаек, и притравка кончилась отстрелом. Юра жил в большой коммунальной квартире, где размещалось свыше десятка семей. Звонить ему полагалось «три длинных, два коротких». Собирались гости порознь. Наконец все разместились за столом, поставив разутые ноги в носках на лежащую под столом крупную суку западносибирской лайки. Прошлись по винегрету, разносолам и другим традиционным холодным закускам. Пора было переходить к коронному блюду. Жена Юры Тереза внесла в комнату гусятницу-латку, в которой под плотно закрытой крышкой находилось жаркое из медвежатины. Не успела приоткрыться дверь из коридора, как из-под стола раздалось рычание, переходящее в хрип. Дремавшая было собака выскочила из-под стола, ее плотная шерсть стояла дыбом. Пасть ощерилась выше всех возможных пределов. Глаза налились кровью. Это был достойный противник медведя! Она не могла понять, откуда раздавался этот до жути знакомый запах. Тереза начала с извинений:

– Я ничего не могла сделать. К оленине и лосятине мы привыкли. Зайца я тоже уже умею делать, правда, лучше паштет. А это мясо я и вымачивала, и мариновала, и специй, что привезла от родственников из Испании, добавила в пять раз больше, чем надо. Все бесполезно.

Собаке дали понюхать жаркое. Она успокоилась, поняв, откуда идет медвежий дух, и снова залезла под стол. Но безмятежной дремоты у нее уже не было. Время от времени из-под стола раздавалось рычание, и Юра каждый раз толкал суку ногой и кричал «фу!» Он любил свою суку, лайка тоже любила своего хозяина. Ему приходилось ночевать с ней в зимнем лесу в обнимку, зарывшись, как тетерев, в снежный сугроб. Зимним костром он баловался редко – хлопотно. Мне тоже приходилось ночевать в зимнем лесу без костра и мехового спального мешка, но в таких случаях я старался найти большой муравейник. В нем было теплее, чем в снегу, но муравейники в рост человека попадались редко, и, главное, со мной не было теплой собаки.

Жаркое было отменным. Мы его съели все до донышка гусятницы и хозяев расхвалили.

В следующий раз я ел медвежатину только несколько лет спустя в медвежьем углу – на Курильских островах.Глава 2.

На КурилахГеологическая судьба до сих пор носила меня по местам, где медведей не было или они были редкой экзотикой. Из среднеазиатских пустынь и гор я в 60-м впервые попал на Курилы, на самый южный остров Кунашир. Контраст с солончаками Кызылкумов, такырами Устюрта, высокогорными лугами-сыртами Тянь-Шаня и ледниками Памира был огромный. Экзотические тропические ярко-синие бабочки с размахом крыльев вдвое больше, чем у европейского махаона или аполлона, порхали над огромными цветами шиповника и дикой магнолии. Плоды шиповника были размером с небольшое яблоко, уплощенные, мясистые и сладкие. Пихта соседствовала с магнолией, бамбук – с кедровым стлаником. Лианы переплетали все, на них и на всем, что выступало вверх, висели сапрофиты – воздушные водоросли. В лопухах четырехметровой высоты мы вместе с верховыми лошадями терялись где-то внизу. Лист лопуха накрывал лошадь целиком, как попона. Изумрудно-зеленый мох на земле и буреломе создавал цветовой фон. Ярко расписанные контрастными темно-коричневыми на оранжевом фоне рисунками, безостановочно орущие днем и ночью во всю мочь цикады длиной по 5-6 см (тоже гиганты по сравнению с бледно-серыми сочинскими цикадами размером чуть больше навозной мухи) создавали звуковой фон. Гамме запахов – от райского запаха цветущей магнолии до адского запаха серы из вулканических фумарол через сотни необычных промежуточных комбинаций – могли позавидовать французские парфюмеры.

Речки и ручьи во время нереста заполнялись лососями до предела. Казалось, что в ручье воды было меньше, чем рыбы. Иногда, пугая нас, из бамбука выползали огромные, толщиной в ногу змеи. Это были безобидные полозы, которых японцы разводили на мясо на специальных фермах. Война разбила фермы, и полозы одичали. Черные вороны были в два-три раза больше европейских. Я знал одну пару черных воронов, постоянно проживающих в лесу Домодедовского района, но вороны из Подмосковья были мелюзгой – немногим больше грача. Курильские вороны были гигантами, их вещий крик был слышен за многие сотни метров.

Однако хозяевами острова были медведи, их тропы в тайге (джунглях?) были хорошо утоптаны и переплетали весь остров. В маршрутах мы часто пользовались медвежьими тропами, других проходов иногда просто не было. Однажды на такой тропе мне пришлось столкнуться с медведем нос к носу.

Я поднимался от нижнего фумарольного поля на склоне вулкана, где остались коллеги с оборудованием для отбора проб вулканических газов, к верхнему фумарольному полю. Я шел налегке на первую разведку. Со мной были только полевая сумка и курковая тулка 16-го калибра, заряженная двумя жаканами. Для самообороны. На всякий случай. Судя по количеству медвежьего помета, которым остров был унавожен более плотно, чем скверики и парки в Москве унавожены собаками, жаканы могли оказаться не лишними. Медвежьи кучи встречались на каждом шагу.

Запыхавшись на крутом подъеме, я сел на подходящий камень, чтобы перекурить перед следующим подъемом. Тулку прислонил сбоку. Крутить самокрутку из махорки не хотелось, решил побаловаться папиросой. Достал никелированный портсигар, протертый по углам до желтой и даже более глубокой черной основы, на котором с одной стороны была выдавлена пара куропаток, а с другой – сеттер в стойке. В портсигаре папиросы не мялись, не мокли, и туда входила целая пачка папирос «Север», кроме одной, которая выкуривалась при перекладывании. Папиросы были для баловства. Настоящее курево, купленное на базаре у Павелецкого вокзала в махорочном ряду и рекламируемое мужиками-производителями самосада как «табачок-корешки выворачивает кишки», лежало в резиновом кисете вместе с нарезанной газетой. Покупалось оно с разговором и пробой, последующее выкуривание тоже было несовместимо с торопливостью и суетой. Я достал из портсигара «северок», начал разминать папиросу пальцами, собрался постучать гильзой по портсигару и продуть мундштук, смяв его после этого гармошкой – это был обычный ритуал закуривания папиросы, и полез в карман за спичками.

В этот момент из-за скалы, под которой я сидел, вылезла седая медвежья морда необъятных размеров. Она загораживала весь тоннель – медвежью тропу в бамбуковых зарослях, и находилась от меня в полутора-двух метрах. Темно-карие глазки с кровавыми белками смотрели на меня в упор. Внутри меня где-то в животе ёкнуло. Я застыл и отвел глаза вниз на медвежьи лапы – на его когти; медведя видел боковым зрением. Я знал, что медведь не выносит человеческого взгляда. Взгляд глаза в глаза он воспринимает как вызов и старается избавиться от проникновения взгляда человека в свою звериную душу, завернув когтями кожу на голове противника с затылка на глаза. Вороненые огромные когти почти на таком же расстоянии от меня, как и тулка. Я понял, что ничего не успею сделать. И окаменел. Оцепенел. Другого выхода у меня просто не было.

Медведь потянул носом, потом потянул носом еще раз в сторону ружья. Зевнул мне в лицо, показав огромные желтые клыки и фиолетовый язык. Зловоние из его пасти шло премерзкое. Медведь не без основания чувствовал себя хозяином положения. Потом он попятился назад и исчез за поворотом. У меня потемнело в глазах, по всему телу выступил холодный пот. Медвежья болезнь со мной не случилась, но была вполне вероятной.

Я достал спички и прикурил. С третьей спички. Две сломались. Первая папироса лопнула под дрожащими пальцами. Пока я курил, затягиваясь глубже, чем всегда, пот высох. Хотелось убежать вниз, но я пошел вверх, забросив ружье за спину. Я почему-то чувствовал, что медведь знал о вложенных в стволы жаканах и что он простил самонадеянного человека-недоумка.

Потом мы перевалили через остров с тихоокеанского берега на охотский. Охотское море дышало слабее океана, темный ультрамарин океанской воды сменился на серовато-бирюзовый цвет, в море болтались футбольные мячи с усами – головы тюленей-сивучей, вокруг них плавали глупыши и летали «северные попугаи» – топорки. Бледно-салатные с розовыми прожилками колоколы медуз более полуметра в диаметре и со щупальцами метровой длины валялись вдоль полосы отлива вперемешку с горами морской капусты, раковинами, стеклянными шарами-поплавками от сетей, морскими ежами, звездами, летучими рыбками и другим морским мусором. Отполированных морем китовых позвонков, в которых так же удобно отдыхать, как в кресле, здесь не было, зато комаров и мошки было гораздо больше. Накомарники, сетки Павловского, пропитанные диметилфталатом, и сам ДМФ помогали ненадолго.

На ночь, спасаясь от гнуса, мы залезли на пограничную наблюдательную вышку – авось ветерком с моря продует. Ветра не было. Но зато ночью было ЧП. В кромешной темноте кто-то внизу под вышкой начал хозяйничать с нашими вещами. Гремел посудой, ревел дурным голосом, но от вышки не уходил. Спутанные лошади, арендованные нами в рыбколхозе для этого маршрута, паслись где-то в стороне, зверь же был под нами. Все та же тулка с жаканами была наготове, но спускаться вниз, чтобы выяснить обстановку, никто не рисковал. До рассвета все угомонилось. Рюкзаки и вьючные ящики оказались целы, посуда была разбросана. Ведро, в котором оставалось больше половины недоеденной икры-пятиминутки и большая, «семейная» кастрюля с ухой из лососевых брюшков были чисто вылизаны. Мы решили, что медведю надоело быть сыроедом и очень захотелось подсолиться.

На следующую ночь заночевали неподалеку на погранзаставе, залегли в спальниках на сеновале над хлевом. Проснулись от объяснений дневального с коровой. Она не хотела давать молоко и переворачивала подойник, он говорил ей все, что о ней думает. Лежащая рядом со мной девушка-геолог прыскала от смеха в спальный мешок. Дневальный не знал, что на сеновале кто-то есть. Корова маялась животом: половины ведра икры оказалось для нее многовато. В противоположность моей бабушке мы приняли корову за медведя. Это было простительно: рев был очень похож на звериный, да и кто мог подумать, что в медвежьих пенатах на краю света ночью гуляет корова?

Вероятность встретить медведя на перекате была выше, но стрелять там было опасней; в случае неудачного выстрела медведь легко мог нас достать. Здесь все преимущества были на нашей стороне: перелететь речку он не мог, а в воде мы бы его добили.

Из-за горизонта показался краешек солнца, его лучи осветили небольшой пляж на противоположном берегу, и, как по заказу, на пляж вышел медведь. Он был огромен и прекрасен. В нем было не меньше полутонны. Таких медведей я еще не встречал. Темно-бурая, почти черная шерсть переливалась муаровым шелком в первых лучах солнца. Я почему-то вспомнил занятия по палеонтологии, всяких там бронтозавров, мамонтов и гигантских пещерных медведей. Этот медведь жил явно не в свое время среди окружающей его «мелочи», он был выходцем из эпох гигантов. Медведь что-то вынюхивал на земле и подбирал добычу. Стоял к нам левым боком. Попасть ему в сердце ничего не стоило, и лучшего момента для стрельбы быть просто не могло.

Я шепнул Леньке:

– Давай, стреляй, я страхую.

Ленька поднял ружье. И опустил, шепнув мне:

– Надо подойти ближе.

Ближе было некуда, но Ленька пошел вперед по пути движения зверя. Я не возражал, но сам стрелять не хотел. Я помнил того медведя на Кунашире, который отпустил меня с миром, когда я сидел у него на дороге. Он мог меня легко задрать, но отпустил и даже «по-джентльменски» освободил дорогу. Я не хотел остаться в долгу у медведей и потом чувствовать себя неблагодарным подонком. Что чувствовал Ленька, опуская ружье, я не знаю. Думаю, что он просто испугался – медведь был слишком, чересчур огромным. Чтобы поднять руку на такого великана, нужно настоящее мужество, а не просто амбиции. Это не зайчика застрелить.

Зверь скрылся в кустах, и больше мы его не видели. Прошли вдоль медвежьей тропы к перекату, там медведей не было. Вошли в узкую долину, чтобы по ней выйти к другой медвежьей речке. И тут Ленька исчез. Он шел по тайге параллельно со мной, метрах в двадцати от меня, я его часто видел. И вдруг потерял. Пошел с ним на сближение и не нашел. Рискуя распугать медведей (мне уже было не до охоты), свистнул, крикнул. Ответа не было. Тогда я выстрелил в воздух из своего карабина для слонов: раз, другой, третий, четвертый, хотя уникальные патроны были на вес золота. Без них карабин уже не нужен. Выстрелы были, как из пушки, их нельзя было не услышать – Ленька исчез недавно. Но ответа не последовало.

Я вернулся на то место, где видел его в последний раз. Нашел на траве и буреломе его следы: сломанные веточки, смятую траву, в сырых местах – отпечатки рифленой подошвы болотных сапог. Пошел по следу, он почему-то повернул резко в сторону, поперек долины. Я потерял след на голых скалах на хребте, отделяющем долину от соседнего ущелья. Обошел кругом это место, карабкаясь по камням и бурелому, но больше следа не нашел. Выстрелил еще три раза в сторону ущелья. Ответа не было. Солнце уже начало клониться к закату, когда я решил бросить поиски и пошел в лагерь.

В лагере Леньки тоже не было. Наступила ночь. Мы с Гунаром и Андреем решали, что нам делать. Самолет за нами должен был прилететь послезавтра, его можно было направить на поиски. Но завтра был еще целый день, его надо было тоже использовать. Гунар вызвался сбегать в соседнюю геологическую партию за помощью – может быть, дадут людей для прочесывания леса. Всего-то километров двадцать туда и обратно. Пошел ночью через тайгу один, от карабина отказался. Андрей полез на сопку разводить на ее вершине большой сигнальный костер. Всю ночь я стрелял ракетами, пока они не кончились. С рассветом Андрей должен был превратить костер в дымокур, чтоб дым было виден не хуже, чем извержение пепла из соседнего вулкана. Ночью он заготавливал лапник для дыма. Я мучился в лагере у второго большого костра на поляне-аэродроме. Перед рассветом вместе с Гунаром пришли ребята из соседней партии. Пришли все, кроме одного дежурного по лагерю, – они остановили работу партии.

Прошли цепочкой через долину, где я потерял Леньку, прочесали соседнее ущелье, куда вели следы. Кричали и стреляли. Больше следов не нашли. День кончался. Оставалась надежда на самолет. Геологи ушли к себе, поскольку больше ничем не могли помочь. И тут объявился Ленька! Рукава от свитера у него были оторваны, он был мокрый и грязный, но пришел как ни в чем не бывало.

Он не оправдывался, вины за собой не чувствовал; просто объяснил, где он был и что делал. Он ушел через ущелье в следующий распадок, чтоб я ему не мешал охотиться. Мои выстрелы он слышал, но наплевал на них. Потом заблудился. Однажды влез на скалу и увидел внизу под собой в десяти метрах горного барана, который лежал и грелся на солнышке. Выстрелил и промазал. Потом заночевал в лесу. В высокие сапоги набралась вода, и мокрые ноги замерзали (ночью были заморозки). Он оторвал рукава у свитера, обмотал ими ноги и улегся во мху, засыпав себя слоем потолще. На животе устроил бруствер из мха, положил на него взведенное ружье, в руку взял нож и так заснул. Утром начал искать дорогу в лагерь и долго не мог догадаться подняться наверх, бродил понизу. Потом все же влез на сопку и увидел наши дымы от двух костров.

Ленька взахлеб смаковал свои приключения, а я молча смотрел на него и думал: что это? Непомерный эгоизм, перешедший всякие границы, или психическое заболевание? Я не был психиатром, но Андрей, ходивший раньше с Ленькой в турпоходы, говорил, что он всегда был компанейским парнем, весельчаком, певуном и душой коллектива. Это как-то не вязалось с его поведением во время нашей злополучной охоты.

Утром прилетел самолет, и мы начали грузиться. В это время я заметил, что Ленька со своим ружьем пошел в сторону, к лесу. Я окликнул его: «Ты куда?» Не отвечая и не оглядываясь, он шел вперед. Я бросил очередной ящик, который нес к самолету, и помчался за ним, Гунар за мной. Леньку мы догнали на опушке. Он повернулся ко мне, скинул ружье с плеча, взвел курки, и на меня почти в упор глянули два черных глаза двустволки. За ними виднелись побелевшие от злости Ленькины глаза и сжатые до желваков скулы. Ленька смотрел только на меня – я олицетворял для него все зло мира, с которым он готовился расправиться. Подбежавший сбоку Гунар выбил из его рук ружье ногой, я одновременно поднырнул под стволы и сбил Леньку с ног. Два выстрела над моей головой слились в один. Мы навалились, выкрутили ему руки за спину, потом связали ремнем. Он бился в истерике, изо рта шла пена. Мы довели его до самолета, связали ноги и, положив на траву, взялись за погрузку остального груза. Два летчика, наблюдавшие нашу возню и ничего не знавшие о ее предыстории, были в недоумении:

– Он что, хотел в тебя стрелять?

– Не знаю. Пошел не вовремя на охоту.

– А на хрена он вам нужен? Хотел уйти, пусть идет. Тайга его или сожрет, или научит. Бросьте его к едрене фене! Зачем с таким возиться? Ну хоть морду набейте, чтоб неповадно было!

Бросить его я не имел права не только по приказу N№ 1, но и по элементарному чувству человечности. А вдруг у него временное психическое расстройство, и я брошу больного? Мы положили Леньку поверх груза и привезли в поселок, откуда летали рейсовые самолеты до Петропавловска. Здесь его развязали. За время полета он успокоился, но я ему больше не верил и не спускал с него глаз. Ружье и нож мы, конечно, у него отняли. Я пытался даже наладить с ним нормальные отношения:

– Лень, в поселке на каждом третьем заборе висят медвежьи шкуры. Медведей тут ловят проволочными петлями. Купи своей девушке шкуру, отправим вместе с экспедиционным грузом, деньги я дам. Или купи ей бочонок икры, здесь почти задаром.

Со мной и Гунаром он не разговаривал – обиделся. Но уже не психовал. Мы прилетели в Петропавловск, занялись отправкой груза. Груз должен был плыть до Владивостока с сопровождающими, а дальше надо было отправить его контейнером по железной дороге. Но вначале мы полетели на запланированную экскурсию по облету вулканов. Это было зрелище, достойное богов! Ленька полетел со всеми, ахал и охал около иллюминаторов, щелкая фотоаппаратом, изливал восторги Андрею, но со мной по-прежнему не разговаривал.

И тут мое терпение лопнуло. Я понял, что он не заболел и что санитар-надзиратель ему не нужен. Заболел я: язва, успешно зарубцевавшаяся после прошлогодней голодовки, раскочегарилась вовсю. Тащить Леньку с собой через океан, два моря и материк мне не хотелось. В Петропавловске я начислил ему зарплату и полевые надбавки, вычел подоходный налог и налог на холостяка, отсчитал деньги на авиабилет до Москвы и суточные в пути и написал приказ N№ 2: «В связи с окончанием полевых работ отчислить из состава геологического отряда...» И поставил печать. Копию вместе с деньгами вручил Леньке. Он расписался в ведомостях и под приказом и ушел не попрощавшись.

Через несколько лет мы с ним встретились. Он вел себя так, как будто ничего тогда не произошло: балагурил и рассказывал, как мы с ним ходили на медвежью охоту. В его интерпретации если бы я не испугался и не помешал ему выстрелить, он того медведя обязательно бы завалил. Среди своих друзей-туристов он слыл медвежатником. Его так и называли: Ленька-медвежатник. Он, как и раньше, был душой коллектива.

У меня дома нет медвежьей шкуры, которую может есть моль. И мне это даже приятно – чище не только в квартире, но и в душе. На днях я спокойно смог заглянуть в ласковые карие глаза медвежонка уличного фотографа на старом Арбате, и он не отвел глаз.

Юрий Алешко-Ожевский 1 декабря 2001 в 00:00






Оставьте ваш комментарий

Оставлять свои отзывы и комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Вы можете авторизоваться используя свой аккаунт на нашем сайте, а так же войти с помощью вашего аккаунта во "Вконтакте" или на "Facebook".

Спасибо за Ваше мнение!

Архив голосований










наверх ↑