Осенняя разведка

Когда придут ледяные ветра и морозистые утренники — можно и за налимом готовиться

фото: Александр Токарев фото: Александр Токарев

Места, о которых пойдет речь, совсем не экзотические и не дальние от городских окраин. Километров пятнадцать занимает путь до реки Малая Кокшага. Да и река действительно невелика. Но в малых этих местах малой моей Родины есть особое очарование — тихое и неяркое. Движения и звуки здесь такие же неторопливые и спокойные. Словно рассудительная речь мудрого, пожившего человека. Осенью, когда Природа замирает, будто в ожидании смерти и нового возрождения-реинкарнации, места эти почти пустынны и оттого еще более загадочные и притягивающие.

А началось все с небольшого эпизода на пригородной фазенде — пресловутого садового участка, правда, не в шесть классических соток, а раза в четыре побольше. Рыболову, как известно, нужны черви для рыбалки. Вскапывая огород перед зимой, я занимался одновременно и добычей насадки. И никак не ожидал встретить сопротивление пацифистски настроенной жены. «Как ты можешь их, выползших на последнее солнышко, зверски отнимать от земли и потом отдавать на съедение этим рыбам?!. Таких беззащитных, нежных, доверчивых? У них же дети, наверное, есть!..» — прозвучало для меня, как гром с неба... Признаться, я никогда не думал о червях в таком странном аспекте. И чуть не смалодушничал, ошарашенный новой постановкой вопроса. Что-то даже вроде угрызений совести шевельнулось в моей душе, когда я представил себе этих тоскливо ползающих сирот-детишек, ждущих пап и мам в своих уютных норках... Это было наваждение, и моя рука слабо упала вниз, выронив земляного доверчивого червя... Но тут же, вернувшись в суровую реальность, я подобрал удирающего червяка и цинично бросил его в банку. На что опять прозвучали упреки в садизме и жестокости. После чего особь Lumbricina, проклятый(ая) гермафродит, снова вернулся на грешную землю, выпущенный на волю женой. Оставшееся время вскопки превратилось для меня в сущий ад... Мне приходилось исподтишка выдергивать червей из комков и, пока жена не видела, бросать их торопливо в банку, которую я начал прятать под пучком ботвы. Если меня заставали на месте преступления, то червяк получал свободу, а я — очередные упреки и шантаж, мол, вечером никакого пива, а тем более — водки с устатку... Рыбак меня поймет.

Червей я все же накопал, преодолевая тяготы и лишения, о которых я уже говорил, и вечером был на реке. Целью моего путешествия был налим, точнее — разведка мест, годных для его ловли. Еще рано для ночной рыбалки и тепло. Рыба странная, поскольку является единственным пресноводным родственником трески и любит самую что ни на есть студеную хмарь и ледяную воду. Любая другая уважающая себя рыба в это время взбивает подушки и готовится к зимней спячке. Налим же бодр и хищно коварен. Пользуясь беспомощным состоянием сонных рыб (почти по уголовно-процессуальному кодексу), усатый хищник, лениво и не торопясь особенно, просто открывает пасть и дает себе лишь труд заглотать жертву-сомнамбулу, вяло шевелящую плавниками. Кроме своих странностей, налим сладок и наварист в ухе. Особенно вкусна его печенка, большая несоразмерно и нежная, словно тающая во рту.

По дороге к налимьей яме я время от времени хлестал сонную воду спиннинговыми забросами. Вот блесна взмывает над рекой и падает в черную круговерть омута. Бульк!.. Раз-два...десять...двадцать. Наконец обманка на дне. Это видно по ослабшей леске. Пора... И я начинаю подматывать леску. Блесна, повинуясь неровной ступенчатой подмотке, приближается к берегу, выныривает из черноты ямы и словно пугливая белая рыбка, переваливаясь с боку на бок, скользит около гривы шелковника-тины. Потом проваливается вновь в темную глубину и блестит уже на белеющей песчаной косе, завершая свой пустой путь. Вдруг замечаю две стремительные тени, провожающие блесну. Но ход обманки уже закончен, она почти у моих ног, и рыбины резко отворачивают и растворяются в глубине. Обидно... Что вызвало подозрение хищника и почему не случилось хватки — спросить бы рыб... И такие выходы-имитации происходили не раз в русле реки. Щука почему-то отказывалась брать блесну. Но едва я вышел на берег старицы, заросшей по берегам шиповником, а в воде — кувшинками, еще не упавшими на дно, последовала уверенная хватка. И рыбина оказалась в рюкзаке, ворочаясь тяжело в полиэтиленовом пакете.

Дальше ноги зашагали веселей. К тому же, яркая и тихая красота молодой осени царила окрест. Вечерний свет лежал на купах берез и дубняков, выделял контрастно тени и резко очерчивал сухостоины. В прозрачном воздухе присутствовала горечь увядания и одновременно свежесть холодных трав, тронутых вечерней росой. Пахло еще студеной водой, высветленной до слезной прозрачности. Где-то слышались осторожные шаги, треск сухой ветки, а потом вдруг словно стадо прошло по лесу... А это, похоже, и было стадо. Вот кто портит, оказывается, тропу!.. Местами я обходил ее по травянистым обочинам, а то и на взгорки приходилось карабкаться, чтобы пройти по ровному месту, а не по рытвинам и сыпучим холмикам ноги ломать. Кабаны, свиньи в прямом и переносном смысле... Ведь копнули бы в низинке, под дубами. Там и желудей хватает, и корешков. Опусти только рыло свое загребистое, ненасытное. Нет, надо путь испортить рыболову и охотнику. Чего уж искать на притоптанной тропе?.. Потом только дошло до меня: хорошо диким семьям здесь, в пустынном одиночестве, оттого и путь рушат перед человеком. Не ходи, мол, наши эти места, меченые и для любви, и для вольной жизни, и для выгула детишек-поросяток... Умные, черти... Живут ведь почти с городом рядом. И уток здесь уйма. И как оказалось, бобров. Это надо же такое дерево обточить! Человек не обхватит... Почти успел я заснять очень крупного бобра, плывущего по реке, но пока приближал его зумом, успел нырнуть, осторожный. Они же, бобры, видимо, и соорудили на яме, к которой я шел, плотину, не сразу узнаваемую именно как сооружение. Сначала мне думалось, что это в узком месте нанесло плавника и бревен-плывунов большой водой. Но если приглядеться, можно определить умную организацию работ и правильную конструкцию сооружения. Оттого и яма стала широка, насколько может быть она широка на малой реке.

Вот я и на яме. На воде расходятся круги от жирующей уклейки. На отмели, заросшей тиной и травой, окуни еще гоняют серебристую мелочь-верховку. Тишина... Лишь ворон роняет с высоты свое печальное «крон...» и гудит вдалеке шоссе. Начинаю готовить снасти для ловли налима — закидушки. Путаясь, разматываю леску с мотовилец, раскладываю кольцами на песке, наживляю мочками червей, резаной рыбкой-сорожкой, дольками ерша. Все эти деликатесы для осеннего налима привезены с собой, пойманы были рыбки заранее.

Как-то неожиданно быстро наволокло тяжелые серые тучи, упали сумерки, Ночь пришла чернее черного. И я, уже в темноте, начинаю готовить ночлег. Спать не собираюсь — надо ждать поклевку налима, и поэтому просто развожу костер из мелкого сушняка и долго грею песок сильным огнем, гудящим и пускающим в небо искры. Затем костер отодвигаю и на его месте убираю все угольки, а потом настилаю прутья и на них — сухую траву, почти сено. Получается мягкая лежанка с подогревом снизу. Рядом полыхает костер. Вскоре добавляю в него три тяжелых и сухих бревна — друг на друга. Между плотно лежащими бревнами тяга не сильная, хотя и регулировать ее можно, отодвигая бревна. Жар от такого костра из дубов — медленный и сильный. По-сибирски этот медленно горящий и жаркий костер называется нодья. Всю ночь могут тлеть тяжелые дубовые кряжи, словно печка...

Все время прислушиваюсь к звукам ночи, а вдруг зазвонит, забренькает колокольчик, хотя понимаю — рано, не по времени ожидание. Да, колокольчики время от времени встряхивались и слегка позванивали. Но на крючках сидели лишь сопливые ерши, ощетинившиеся до состояния колючих комков, «отдавающих честь» хвостами набок... Ершей я сразу насаживаю на закидушки. Налим — любитель этих бойких рыбок. Сладок для него вкус ерша, хоть и упорист и не проглотист последний со своими колючками. Но налим, бестия, приноровился как-то ловко укладывать эти иголки-колючки, чтобы не пораниться...

Налимьих хваток я так и не дождался, хоть и просидел ночь у костра в чутком бодрствовании.

Утро пришло опять ясное, с чистым прозрачным небом и ползущим по воде туманом. Открылось золото листвы, вначале блекло и робко, но с загоревшимся солнышком вспыхнула листва желтым и красным яркоцветьем.

 

фото: Александр Токарев

И тут вдруг просела леска закидушки, а потом подкинуло ее кверху. Набатом ударил и зазвонил латунный колокольчик. Поклевка!.. Подбежав к закидушке, быстро выбираю леску. На ней что-то упирается несогласно. Окунь!.. Не сказать, что матерый горбач, но граммов на триста потянет. Взял полосатый на живую уклейку, которая чудом попалась на крупный крючок с червяком. А тут и окунь жадный не удержался при виде нежной уклейки на крючке... Я достаю телескопическое удилище, насаживаю на мелкий крючок-заглотыш кусочек червяка и ловлю верховку-чику с уклейкой. На пойманных рыбок время от времени клюют окуни, поменьше первого, но вполне увесистые. Осенняя разведка удалась. Когда придут ледяные ветра и морозистые утренники — можно и за налимом готовиться. Места как раз для него.

Александр Токарев, г. Йошкар-Ола 26 октября 2011 в 00:00






Оставьте ваш комментарий

Оставлять свои отзывы и комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Вы можете авторизоваться используя свой аккаунт на нашем сайте, а так же войти с помощью вашего аккаунта во "Вконтакте" или на "Facebook".

Спасибо за Ваше мнение!

Архив голосований










наверх ↑