НА ЛУГАХ

Иногда устаешь от волнового наката, бьющего в волжские берега, пенящихся тяжелых валов в бесконечных далях водохранилища, гудения лодочных моторов в протоках, беспокойного неба, прожилистого от белесых облаков, гонимых долгими ветрами. Устаешь от уколов озерных окуней-недоростков, монотонно хватающих крутящуюся обманку или фальшивую силиконовую рыбку.

Все это уже было неоднократно, и исчезает тайна, заставляющая дрожать руки в необъяснимом азартном возбуждении. Глаз привыкает к знакомым ландшафтам, и росистые зори теряют свои краски и запахи. И тогда возвращаешься к бесхитростной поплавочной аксаковской ловле где-нибудь на малой речушке, миловидной, как все незатейливые сельские пейзажи.

Мы искали пруд, легендарный пруд, где, по рассказам аборигенов, отчаянно клевал медный карась. Наш экипаж – это я и сын Иван, настороженно, словно зверек, замерший на сиденье, устроенном на раме двенадцатискоростного велосипеда. Мы неслись в закат и обгоняли всех попутных велосипедистов. И сын этим гордился, поскольку работал «мотором»: гудел, брынчал губами, взвывал на подъемах, как некий натруженный двигатель внутреннего сгорания.

Солнца падало в луга, пахло душисто цветочным на вечерней росе настоем и первой скошенной увядающей травой. Теплый ветер порывами приходил с юга, путался в волосах и останавливал велосипед.

Пруд мы нашли, но даже не размотали снасти. От дачных домов-коробок, словно жадные загребистые руки, тянулись к травянистой заводи скоросколоченные заборы. Этот захват земли до самого пруда не давал подойти к воде. Лишь на противоположной лесистой стороне был открытый участок, но место там болотистое, до тоскливости унылое, с чахлыми березками и падающим ельником.

– Ну, чего, Ванюха, домой? – показно бодрясь, спрашиваю сына, но вижу как его глаза медленно наливаются слезами и краснеют. Он становится похожим на кролика.

– А в Комино? – сквозь слезы блеет Иван.

– Так до Комино отсюда километров пятнадцать. А педали ведь мне крутить…

Конечно, дразню сына. Нам с товарищами уже не раз приходилось забираться на велосипедах в дальние дали, случалось, всего на пару дней и за пятьдесят с гаком километров. И в этих путешествиях была своя прелесть: пение шин по асфальту, запахи живицы, багульника и теплой сосновой коры, тишина утра и эхо кукушки в борах, туман на росистом шоссе, напряжение мускулов. И мне хорошо оттого, что сыну важно не пропустить закат на реке, раз не удалось половить на пруду, захваченному собственниками.

Река млела в теплых луговых берегах, где стрекотали кузнечики и басили шмели. Плавился малек в вечерней устало-сонной воде, пуская круги, словно от мелкой мороси. Случалось, рыбки выплескивались поверху, когда в камышах кто-то начинал возиться и сочно чавкать. На этот шум из-под берега отзывалась старая лягва и ее квакливое ворчание подхватывали многочисленные товарки, раздувающие щеки в теплой тине. Тогда над водой долги висел гортанный гомон и угасал в свисающих ивах.

Мы слышали от местных рыбаков, что в здешних ямах водится крупный карп, и то ли он не брал никакую насадку, то ли ловить его не умели, но тяжелые рыбины лишь дырявили сети местных жителей, попадаясь все же изредка в крепкие капроновые путанки. Говорят, водится и крупный язь, но мне здесь рыбины тяжелее восьмисот граммов не попадались.

Но и на такой улов мы с сыном не могли надеяться в этот раз, поскольку наши легкие карасевые снасти не годились для доночной ловли или для ловли в проводку. Да и не это было главное. Второй лишь раз в жизни сын брал в руки удочку. А в первый приход к реке его поплавок впустую топили нахальноглазые юркие чики-верховки и воровали насадку. Ванька в досаде хлестал по воде бамбуковой удочкой-коротышкой и наливал слезами глаза.

Забрасываем снасти рядышком, у береговых кувшинок. Но сказать «забрасываем» было бы, наверное, слишком сильно, поскольку Ванькин крючок с крутой манкой то цеплялся за кубышку, то попадал под куст. Еще и еще раз демонстрирую сыну, как забрасывать, и с удивлением чувствую досаду, оттого что некогда самому ловить… Уж не азарт ли меня взял из-за поклевок мелочи?.. И это после щук полупудовых (была и пудовая с гаком), окуней тяжелее двух килограммов, леща на три кило с лишком?! Да и мало ли было поймано крупной красивой рыбы? Опомнившись, помогаю сыну.

– Вот так, отводи руку. И не леску вперед отбрасывай, а удилищем подавай. Оно спружинит и само забросит. Как вичкой комок глины.

– А как это?

Нет, они, наверное, уже не знают, что такое со свистом залепить хлестким ивовым прутиком катыш свежей глины куда-нибудь в поднебесье, в худшем случае – в окно…

Ну вот и поплавок сына все чаще приводняется на полную длину лески. А вот уже и первая поклевка.

– Ура-а! – выбрасывает Ванька далеко в траву чику. Может быть, одну из тех самых, что обманывали его в первый раз.

Пошло дело… Причем немногим хуже, чем у меня. Но поскольку опарыша в руки брать он отказывался, то ловил большей частью верховку, редко – уклейку. У меня тоже шла не волжская сорога, но из спичечного коробка бы высунулась…

– Может, Ваньк, на окуня поохотимся?

– Давай! – загорается сын, но тут же поправляется. – Только отцеплять сам будешь.

– Договорились, но первого поймаю я.

Поспорили с сыном. Насадили червей, приготовленных для хваленых карасей, и забросили снасти. Но как бы я ни хитрил, ловя и со дна, и в полводы, и забрасывая, прикусив язык, точно в дальнее окошко среди кувшинок, первый окунь оказался Ванькин, а я тягал сорожек, почему-то забывших, что летом вкуснее мучное или опарыш. Не поймешь их…

– Бог в помощь, – послышалось откуда-то сверху. Там стояли два паренька. – Как рыбалка?

– Да, балуемся, – неопределенно мычу я с ужасом, что парни увидят мой улов взрослого человека.

– А можно тоже попробовать?

– Так мелочь же.

– Все равно интересно.

– Ну, валяйте вон его удочкой, а он поужинает пока.

Они по очереди с увлечением тягают мелкую рыбешку и отрываются с трудом, лишь когда сын не на шутку взбунтовался, дожевывая копченую колбасу.

– Да я и есть-то не хотел. Буду рыбачить!

– На, держи, рыбак, – нехотя возвращают снасть парни. – А мы пойдем сено грузить. Искупаться приходили, – почему—то объясняют они и уходят, так и не искупавшись.

Обратно мы неслись уже в ночь. В лица колко тыкалась мошка, ледяной туман лежал в росных низинах, где бродили, спотыкаясь о кочки, зачарованные коростели-дергуны. Заря давно опала за дальний лес и теперь лишь отливала в высоком небе прозрачной зеленью, над которой в черном тяжелом бархате уже глядели звезды. Ночь, летняя ночь, пахнущая мокрыми лугами, свежим сеном и ромашкой, неслась нам навстречу и не было ничего лучше этого быстрого ее скольжения… Сын, замерев, молча глядел вперед. Его легкие волосы, пахнущие тем же сеном, щекотали мне подбородок, отдуваясь встречным потоком.

А дома Иван неожиданно заявил, что поймал больше меня, что, впрочем, было бы правдой, если приплюсовать ту рыбу, которую наловили ему парни-косари. Но я не стал его переубеждать…

Александр ТОКАРЕВ, г. Йошкар-Ола 26 августа 2008 в 14:58






Оставьте ваш комментарий

Оставлять свои отзывы и комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Вы можете авторизоваться используя свой аккаунт на нашем сайте, а так же войти с помощью вашего аккаунта во "Вконтакте" или на "Facebook".

Спасибо за Ваше мнение!

Архив голосований










наверх ↑